Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 12

— Понял, — Грач порадовался, что хоть кто-то соизволил объяснить ситуацию. Наступлению грозил провал, и требования подполковника понять было можно, но если оставшиеся роты выкосит пулемёт, от этого никому лучше не станет.

Данила запрыгнул в окоп и отчитался о своём прибытии, и они с Грачом вместе доползли до четвёртого взвода. Идея взять помощников родилась не сразу. Вначале Грач планировал работать соло, но быстро сообразил, что в отсутствии прикрытия, станет приоритетной целью для всей германской пехоты.

— Чего задумал, рассказывай? — Данила до сих пор держался бодрячком. Его заострённая, тощая физиономия не выражала ни капли уныния.

— Пострелять надо.

— Как прошлый раз? Отлично!

— Почти. Есть вражеский пулемёт. Надо разобраться.

— А где он? — Данила вытянул шею.

— Да погоди. Здесь не видно. Доберёмся вон до тех деревьев, оттуда будем работать. Воробьёв, пойдёшь с нами. Вы двое отвлекаете противника на себя. А я с пулемётчиками разберусь.

— Звучит чертовски опасно.

— Либо так, либо пойдём на пулемёт цепями. Выбирай.

— Нет уж, спасибо. Лучше как ты сказал.

— Значит, за работу.

Подобие окопа рваной кривой линией протянулось вдоль фронта. На этом рубеже залёг почти весь батальон, но между четвёртой и третьей ротами образовалось пустое пространство, и чтобы попасть к сборищу ободранных, поломанных ударами артиллерии деревьев, требовалось проскочить открытый участок.

— Запомните, что я говорил, — дал последнее наставление Грач своим помощникам, когда они подползли к концу траншеи, откуда предстояло делать рывок. — Двигаемся перебежками как можно дальше друг от друга, прячемся в воронки. Пробежал — упал, пробежал — упал. И так, пока не доберётесь до огневого рубежа.

— Понял, — сказал Данила.

— На открытой местности не оставаться. Это ясно? Здесь много воронок, прячьтесь в воронки. И когда будут стрелять, нос не высовывать!

— Да и не очень-то хочется под пулями-то.

— А тебе, Воробьёв, понятно?

— Понятно, господин отделенный, чай, не дурак.

— Вот и посмотрим. Всё, пошли! Времени мало.

Первым из канавки вылез Данила и, пригнувшись, помчался до ближайшей ямы. Следом Грач вытурил Воробьёва, а сам выскочил последним. Он метнулся к большой свежей воронке. Вся солдатская поклажа, которую пришлось тащить на себе, тряслась и бултыхалась на неудобных лямках и ремнях. Быстро добрался до ещё тёплого углубления, прыгнул на дно, выставив перед собой руки. Левую ладонь обожгла боль. С досадой он обнаружил широкий, кровоточащий порез. Виновником тому стал спрятавшийся в земле осколок.

«Да что ж так не везёт! Почему именно здесь торчит этот сраный осколок?» — Грача вначале обуяла досада, но он быстро её усмирил, заставив себя выбросить из головы лишние мысли и просто действовать исходя из меняющихся обстоятельств. Плеснул на рану воду из фляги, достал из обшлага шинели перевязочный пакет и с помощью свободной руки, зубов и такой-то матери стал заматывать ладонь. Он торопился. Времени и так было мало, а его приходилось тратить непонятно на что. Но суеты не допускал.

И всё же неудача сбила настрой. Ещё и стрелковый бой с новой силой захлестнул левый фланг, где первая рота уже брала германские окопы, и где пулемёты заливались звонки стрекотом. Казалось, вырвавшихся вперёд парней вот-вот отбросят обратно, а Грач, вместо того чтобы поддерживать атаку, лежал на нейтральной полосе и возился с повязкой, теряя драгоценные минуты.

Но ходить с открытой раной он считал слишком рискованным, ведь в начале двадцатого века не было ни прививок от столбняка, ни даже банальных антибиотиков.

Остатки бинта Грач спрятал в обшлаг и перебежал к следующей воронке, а оттуда — к ещё одной и оказался, наконец, скрыт от глаз неприятеля деревьями. Кто-то из напарников выстрелил. В ответ разразились пулемётные очереди, но теперь они звучали гораздо ближе и жутче, чем прежде. Они стелились над землёй, прочёсывали местность.

Жидка рощица не давала надёжного укрытия от всепроникающего стрелкового огня. Она была покалечена, побита артиллерией, как и раскинувшиеся вокруг поля, возделанные непобедимым железом. Многие тонкие деревца торчали срезанными обрубками, а те, что потолще, ещё держались.

«Возможно, это было ошибкой», — сомнения разбухали, травили душу. Грач в который раз постарался абстрагироваться от навязчивых ощущений и сосредоточиться на работе. Внимательный глаз исследовал окружающее пространство, выискивал пути.

Следующим рывком он перебежал к старому клёну с обрубленными ветками. Справа за кустами в мелкой ложбине журчал ручей. Опавшие листья прелым ковром устилали землю, рассыпались брызгами позолоты на серых мертвецах, поселившихся в прозрачном перелеске, в раскуроченной яме.

Дальше пришлось ползти. Быстро работали руки и ноги, шурша в ворохе листвы, зубы стискивались от боли в ладони. Время утекало сквозь пальцы.

Грач скинул «сидор» и сухарную сумку. Лишние вещи могли его выдать. Дальше пополз налегке. Пулемёт то замолкал, то снова разражался руганью, ему поддакивали винтовки. Данила и Воробьёв разворошили вражеское логово, вызвали огонь на себя, как и планировалось, а Грач, не привлекая к себе внимания, протискивался туда, откуда можно снять цель.

Подходящее место нашлось под поваленным кривым деревцем. Грач достал бинокль. Противник находился ближе, чем предполагалось. От окраины рощи до окопа было около двухсот метров — для опытного стрелка расстояние пустяковое. Поле от края до края прорезал земляной отвал, путь к которому преграждала колючая проволока, натянутая меж кольями.

Пулемёт возвышался над бруствером шагах в пятидесяти левее Грача. Возле стального болванчика присоседились четыре каски с шипами на макушках. Далеко справа сквозь дымчатую пелену серело длинное здание, проломленное по центру и напоминающее коровник.

В укрытии Грач почувствовал себя спокойнее. Лёг поудобнее, взял на прицел вражеские пикельхельмы, собравшиеся возле пулемёта.

Напарники больше не стреляли, и судьба их вызывала вопросы: то ли затаились, то ли настал им конец в этом смертельном поле. Германцы тоже прекратили пальбу, хотя на левом фланге бой до сих пор кипел. Первая рота, вероятно, ещё держалась.

Грач взял на мушку одного из пулемётчиков, руки окрепли, и винтовка замерла неподвижно, как на станке. Даже жжение в раненой ладони немного утихло — настолько было сильно сосредоточение. Но Грач не торопился давить спуск, ждал, когда возобновят огонь напарники, чтобы замаскировать собственный выстрел. Он надеялся, что хотя бы один из них выжил.

Ожидание тянулось долго, но это не было проблемой. Грач привык. И вот хлопнула винтовка, и в ту же секунду он дёрнул спуск. Один из пулемётчиков исчез за насыпью. В ответ вражеский окоп полыхнул свинцовой яростью десятков стволов.

Грач передёрнул затвор. Звонко вылетела гильза, второй патрон зашёл в патронник, мушка снова нацелилась на пулемёт. А тот тихо стоял за бруствером. Уцелевшие номера расчёта спрятались и долго не показывались. Им лучше было бы совсем уйти. Они не знали, что охотник будет ждать столько, сколько потребуется. Грач не собирался размениваться, паля по обычным пехотинцам, которые торчали над окопом частой россыпью голов. Если уж он выбрал себе цель, её шансы на выживание понижались практически до нуля.

Наконец, рядом с пулемётом показалась ещё одна каска. Не успел новый стрелок взяться за ручки, как пуля срезала и его. И в следующий момент позади послышались команды, поднимающие в атаку залёгшие роты. «Ну что ж, так даже лучше», — подумал Грач, рассудив, что наступление заставит расчёт вылезти из укрытия.

Винтовки зашумели с обеих сторон, заглушая голоса людей. И вскоре нашёлся очередной смельчак, не побоявшийся сесть за пулемёт. Пуля поджидала его в стволе трёхлинейки и моментально прошила каску вместе с головой.

На правом же фланге, в стороне разрушенного хлева, проснулся ещё один пулемёт, но что там происходит, Грач со своей лёжки не видел. Поэтому продолжил контролировать первоочередную цель, ради которой и полез сюда, чтобы четвёртая рота добралась до неприятеля с наименьшими потерями.