Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 11
В ужасе люди сгрудились в только что выкопанных лунках и более получаса беспомощно вжимались в землю, пока германская артиллерия утюжила поле. Дым пироксилиновой вонью накрыл окопы. Минуты тянулись изнуряющей бесконечностью. Казалось, даже в штыки идти легче, чем лежать и ждать, когда тело порвёт очередным куском железа.
Близкий удар пронёсся над землёй воздушной волной, в окопе завопили люди, нервы натянулись до предела. Душераздирающий крик не смолкал, прорываясь сквозь ни на миг не смолкающие чудовищные хлопки.
Взрывы прекратились совершенно неожиданно. Казалось, они не закончатся никогда, и вдруг — тишина. Сжавшиеся, забросанные землёй люди, лежали в холодной рытвине, медленно отходили от шока. Забитые уши постепенно стали различать звуки продолжающегося боя.
— Первой отделение, раненые, убитые есть? — крикнул Грач.
— Да вроде все целы, — донёсся неуверенный голос Захара Кошки.
— Меня ранило! — молодой солдат Ваня Сироткин ощупывал голову и смотрел на свою руку. — Кровь! Кровь идёт! Помогите!
— Кошка, осмотри его. Что с ним? — потребовал Грач.
Захар покопался в шевелюре соседа и вынес вердикт:
— Да вроде ничего особого, ссадина у него.
— Перевяжи его.
— Живот скрутило, господин отделенный, — пожаловался Телятин. — Мочи нет!
— Э, только не здесь! — прикрикнул Рыков. — Терпи давай!
— Сколько людей осталось? — прохрипел Горелова где-то справа.
— У меня все живы! — ответил Грач.
— В третьем отделении уцелели все, — отозвался Филимонов.
— У меня — тоже, — сказал Ванин.
Хомяков молчал.
— Хомяков, ты там где? — возмутился Горелов. — Язык проглотил? Э, где Хомяков? Убит?
— Никак нет, господин взводный, тута он, — сказал кто-то. — Говорить не может.
— Хомяков, доложи, я приказываю!
— Я… я… тут… Всё н-нормально, — заикаясь, выдавил Хомяков. — К-кантузило, кажись… Можно к фе… фельдшеру?
— Куда тебя там контузило?
— Н-не знаю.
— А чего ты мне лепишь тогда, раз не знаешь? Оставаться на месте!
— Виноват, г-господин вз… взводный. К-курть… дайте… к-кто-нибудь.
Бой продолжал греметь над затянутыми дымом просторами, вопли раненых не смолкали. Наступление застопорилось в нерешительности, завязло в траншеях. Солдатам не оставалось ничего другого, кроме как копать, копать и ещё раз копать. С правого фланга по цепочке добежал слух, что угодивший в окоп снаряд убил человек десять, а одному оторвал руку.
Грач планировал хорошенько окопаться, поскольку считал это приоритетной задачей. Он рыл землю, краем глаза поглядывая за своими. Телятин отбежал за траншею, чтобы справить большую нужду. Были опасения, что парень свинтит в тыл, но, сделав дело, он благополучно вернулся.
Из офицерского окопа, который мастерили за основным, доносился крикливый фальцет Лешкова:
— Наступать невозможно! Там пулемёт! Вторая рота вся полегла! Моя рота дальше не пойдёт, пока артиллерия не подавит этот чёртов пулемёт. Так и передай подполковнику!
Грач выглянул и обнаружил, как из офицерского окопа выскочил солдат и, пригнувшись, побежал в тыл. Было несложно догадаться, в чём дело: командир батальона требовал наступать, Лешков же отказывался по вполне понятным причинам.
На вражеской стороне опять включился пулемёт, напоминая о поджидающей впереди опасности. Бойцы замерли. Короткие очереди прочесали поле и затихли.
Чтобы дать рукам отдых от длительного копания, Грач прилёг за бруствером. Во время работы он не мёрз, но стоило остановиться, как коварный, октябрьский холодок пробрался под извазюканную в земле шинель, под тонкую летнюю рубаху. Тёплые, уютные деньки остались далеко позади, неумолимо приближались морозы.
Горелов разрешил взводу сделать перекур. Солдаты прилегли, словно на привале, дымили самокрутками, сетовали на судьбу, изредка звучали подбадривающие фразы. Сидя плечом к плечу, люди чувствовали больше спокойствия. Всех раненых оттащили из окопа в тыл, и теперь вопили лишь несколько несчастных, брошенных в поле. Им предстояло ждать ночи. Бой на этом отрезке фронта как будто замер, но на других участках он продолжал полыхать с прежней яростью.
Отдохнув, Грач лёг животом на земляную насыпь, положил перед собой винтовку, достал бинокль и снова занялся наблюдением. Думал, что хоть сейчас получится обнаружить противника, но всё было тщетно.
Со стороны офицерского окопа опять донеслись голоса. Грач прислушался. После неразборчивого бубнежа ординарца, отчётливо и нервно возвысился голос капитана Лешкова:
— Да что б тебя! Ладно. Передай подполковнику, что будем наступать, будем!
— А чего это наступать? — удивился Воробьёв, тоже навостривший уши. — Нас что, всех в одну могилу хотят закатать? Вместе вон с ними? — он кивнул туда, где полегла вторая рота.
Остальные бойцы тоже обеспокоенно смотрели на отделенного, понимая, что подполковник подписал им смертный приговор. И Грач подумал, что надо срочно спасать ситуацию. Его не оставляла идея в одиночку подавить пулемёт, всё упиралось в согласие капитана.
— Сейчас что-нибудь придумаем, — обнадёжил Грач своих. — Поговорю с ротным.
Глава 5
Офицерский окоп находился шагах в двадцати позади главного. Капитан и три младших офицера роты привалились к земляной насыпи, а пятёрка солдат горбатилась рядом с лопатками, расширяя яму. Павлюков курил папиросу, Лешков, стоя на колене, изучал в бинокль окрестности, высматривал германцев. Примерно на этой же линии обустраивались остатки второй роты, сбившись в лунках по несколько человек.
— Ни шиша невидно! Куда наступать⁈ Дьявол! — в словах капитана раздражение смешивалось со страхом. Этот человек был не из тех, кто попёр бы, не раздумывая, на пулемёты и штыки. В нём чувствовалось некое опасливое благоразумие, которое кто-то мог бы назвать трусостью, и потому Грач полагал, что уцепится за предложенную возможность.
Грач рывком перемахнул открытое пространство и уселся рядом с офицерами.
— Ваше высокоблагородие, разрешите обратиться.
— Что тебе, Родионов?
— Есть предложение.
— Давай-давай, говори быстрее!
— Нам наступать надо, а там пулемёт. Могу устранить, — как всегда, Грач изложил свою мысль кратко, чётко, со стоическим спокойствием.
— Как ты это сделать собрался?
— Левее — роща. Проползу к ней, оттуда сниму пулемётчиков. Потом можно будет наступать.
Лешков упёр бинокль в глаза и поглядел на скопление деревьев.
— Вон те деревья, что ли? То есть, ты хочешь один туда пойти и оттуда подстрелить пулемётчиков?
— Так точно. Вариантов у нас мало. Либо я заткну пулемёт, либо рота вся поляжет. Выбирайте, ваше высокоблагородие.
— Ты мне тут условия не ставь. Забыл, как с офицером разговаривать? — резко рубанул Лешков, но, подумав, добавил. — Ты уверен, что сумеешь?
— Если получится обнаружить, то да, девяносто девять процентов.
— Тогда иди. Стреляешь ты хорошо, этого не отнять. Только ты должен быстро всё сделать, понял? Десять минут на всё про всё.
— Ваше высокоблагородие, спешка делу не поможет. Поэтому двадцать, не меньше.
— Торговаться ещё будешь?
— Я не торгуюсь. Я называю реальное время. Доползти до деревьев, найти место, выследить пулемётчиков. Двадцать минут — самый край.
— Ладно. Действуй. Двадцать минут, не больше.
— Слушаюсь. И разрешите взять двоих помощников.
— Зачем ещё?
— Будут отвлекать противника. Один — из второго взвода, рядовой Ткачёв. Второй — мой.
— Бери, если помогут. Только пулемёт заткни, ради всего святого. Справишься, к награде представлю!
— Вы б для начала мне жалование вернули, ваше высокоблагородие.
— Ты дело сделай вначале! — ротный приподнялся над краем земляной насыпи и заорал: — Э, второй взвод! Второй взвод, Ткачёва ко мне!
Заговорил прежде молчавший поручик Павлюков:
— Слушай, Родионов, положение у нас, и правда, скверное. Первая рота уже взяла вражеские окопы, а мы на месте топчемся. Если не поторопимся, их выбьют оттуда. Подполковник и требует быстрее идти в атаку. Поэтому давай поспеши.