Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 10
Солдаты, до которых всё яснее доходила реальность гибели, стали машинально пригибаться.
— Рота — за мной! Не останавливаться! — твердил капитан, словно пытался тем самым побороть собственный страх. Лешков ведь тоже впервые шёл в бой. Всю жизнь он прослужил в тылу, в тёплом, хлебном месте, без лишних хлопот и душевных потрясений, а тут — на тебе, мало того что сам беги на пули, так ещё и других веди, перед кем никак нельзя выказать собственный ужас.
Где-то правее, за рощицей, разразился громогласной бранью ещё один пулемёт, и первая цепь упала. Оттуда долетали страшные, протяжные вопли и призывы о помощи.
— Ложись! Все — на землю! — голос Лешкова сорвался.
Он первым исполнил собственный приказ, и остальные с большой охотой последовали за ним. Грач прыгнул в воронку, которая была ему по пояс. Звякнули котелок и фляга, тяжело брякнулась сухарная сумка, болтающаяся на боку. Рядом упал Воробьёв, бравший во всём пример со своего отделенного.
Перед воронкой застыл убитый, голый солдат, весь порезанный осколками. Его шинель сорвало взрывной волной, а раскрытая черепушка смотрела на Грача пустой полостью. Воробьёва такое зрелище ни капли не смутило. Привыкший созерцать покойников, он даже не обратил внимания на очередное человеческое тело, поражённое уродством смерти. Демонстрируя завидное спокойствие, он приподнялся над краем ямы и стал осматриваться:
— Где? Откуда стреляют?
Грач и сам хотел знать, откуда, но он не видел, что происходит в той стороне. Слишком далеко находился противник, чтобы обозреть его с уровня земли. Там до сих пор разносился стук очередей, и винтовочный огонь зверел в чудовищном напряжении. И в этом шуме хорохорились рвущиеся где-то на немецких позициях трёхдюймовые снаряды, от которых пока толку было мало.
Под таким шквалом огня дальнейшее продвижение казалось самоубийственным, и Лешков не стал геройствовать, перестраховался, уложил роту на безопасном расстоянии.
— А дальше что делать, господин отделенный? — спросил Воробьёв, возвышая свой голос над сплошным стрелковым шумом. — Германец-то где? Куда стрелять?
— Да никуда пока, — вытащив бинокль из болтающегося на тонком ремешке твёрдого, кожаного чехла, Грач выполз над краем ямы и стал осматривать местность, но видел лишь ползающих солдат из первой цепи, боящихся поднять голову. — По-хорошему надо подавить пулемётные точки. Для этого нужна артиллерия, а она долбит в молоко. Хоть бы наблюдателей отправили с пехотой. Кажется, нам придётся заняться.
— Пулемётом?
— На лету схватываешь.
— А как мы его достанем. Я не вижу, где он.
— Подумать надо.
Случайная пуля ударила рядом, подбросив кусочки земли, и Грач спрятал голову. «Высунешься невзначай — и поминай как звали», — с раздражением подумал он.
И всё же кое-какие мысли у него появились. По открытому полю пройти не получится, там даже ползать опасно, а вот скопление деревьев, разрезавшее поле впереди справа, выглядело неплохим местом для снайперской засады. Спрятавшись в той роще, можно, если повезёт, снять пулемётчика.
А капитан уже отдавал приказ вестовому, крича сквозь гам и грохот.
— Беги на батарею! Пусть по пулемёту наводятся! По пулемёту, понял? Так и говори, что батальон не может наступать. Всё, давай! Бегом! Рота, окопаться!
Грач подозвал своих, махнув им рукой:
— Отделение, сюда! Копайте здесь!
Бойцы резво взялись за работу, зашуршали лопаты и киркомотыги. Грач скинул неудобные мешки, неизменно сопровождавшие солдата в любом походе, ковырял землю вместе со всеми, расширяя воронку. Рядом работал Воробьёв. С правой стороны подполз ефрейтор Рыков и вонзил в борозду свой шанцевый инструмент. Плечом к плечу пыхтели одиннадцать человек, роя укрытие под повизгивающими кусочками свинца, которых всё больше долетало до резервной цепи. Не отставали и другие взводы и отделения. Вся рота с энтузиазмом закапывалась посреди открытого пространства. Тяжёлая, сырая земля медленно накапливалась бруствером перед лёгшими в кривые линии солдатами.
Далеко слева послышалось «Ура!» Пулемёты заколотили в исступлении. Стрелковый огонь бешеным вихрем прокатился на фланге. Грач не видел, что там происходит. Он стоял скрюченный на коленях, зажатый среди таких же копателей, и махал лопатой, вонзая её по самую рукоять, взмокая от усердного пота.
Из первой линии тащили раненых. Двое ползли, подтягивая за собой третьего, а за ними появились отступающие, удиравшие из-под шквального огня кто по-пластунски, кто на четвереньках. Некоторых уже покусали пули.
— Нас совсем прижало! Ротному полбашки снесло! — грязный, взъерошенный солдат без фуражки и винтовки таращил белки одичавших глаз, втискиваясь среди работающих людей. — Я туда больше не пойду! Идите все к чёрту!
Следом карабкался младший унтер, впиваясь в почву дрожащими пальцами левой руки, а правую волоча по земле. Его ослеплённые ужасом глаза не видели ничего вокруг.
— Аккуратнее! Куда лезешь, дурень! — ругались парни, когда унтер лез через окоп, расталкивая людей. — Эй, сапогами не лягайся!
— Шесть футов в глубину, шесть футов в глубину, уютная могилка… — бормотал Воробьёв, бодро двигая лопаткой.
Отступающих становилось всё больше. Они лезли, не замечая ничего вокруг. Один чуть не наступил Грачу на голову. Опять резанул пулемёт длинными очередями. Воем и воплями отозвались поймавшие свинец солдаты, на этот раз совсем близко.
— Пулемёт по нам долбит! — голосили рядом.
— Помогите! Вытащите меня отсюда! — срывающийся крик доносился из-за бруствера.
— Не высовывайтесь! Головы пригните! — заорал Грач, решив предостеречь взвод от необдуманных любопытства и героизма.
Последние солдаты из передней роты перебрались за быстро возведённую насыпь. В поле остались раненые. Один голосил совсем рядом, чуть не плача от ужаса и отчаяния. Бешеная пальба, как по фронту, так и на фланге, в стороне деревни, немного успокоилась.
Затих вражеский пулемёт, Грач снова высунулся, чтобы оценить обстановку.
Трое солдат прилегли шагах в тридцати от окопа, скошенные меткой очередью. Один из них был ещё жив, он-то и издавал те жалобные, плаксивые завывания, от которых у любого нормального человека сердце сожмётся от сострадания. Грачу было плевать. Он высматривал пулемёт, но по-прежнему не видел его. Лишь по звуку примерно понимал, где тот зарылся, и надеялся, что из рощи получится достать.
— Ты и ты, тащит его сюда! — приказал Горелов двум солдатам, и те поползли за корчащимся в муках парнем, совсем чуть-чуть не добравшимся до спасительной канавки. Они схватили пострадавшего и поволокли обратно.
Короткий вой снаряда оборвался резким хлопком. Грач спрятался за насыпь. Следом упали второй, третий, а потом посыпались, словно зёрна из сеялки. Поле задрожало, завопило. Взрывы гранат и шрапнели слились в кошмарный грохот. На залёгших бойцов посыпался земляной дождь. Рычащие осколки резали воздух над самыми фуражками.
Грач лежал в нагретой яме среди своего отделения. Снова животный страх закрадывался в сердце, а голова тяжелела беспомощными мыслями в ожидании попадания снаряда или шрапнели. Мелкая канавка не могла защитить практически ни от чего. Но паники не было. Массированные артиллерийские обстрелы стали новой реальностью, в которой предстояло жить и, возможно, умереть.
Двое бойцов, посланные выносить раненого, под взрывами и осколками доползли всё-таки до окопа. Подстреленного парня затащили те, кто лежал за насыпью. Полезли сами спасатели. Один из них вдруг завопил:
— Чёрт! Зацепило! Нога! Моя нога! А-а!
Его тоже заволокли в траншею, стянули сапог.
Грач уже начинал различать снаряды по звуку. Резким, яростным хлопком рвались семидесяти семи миллиметровые гранаты, чуть более толстый звук принадлежал снарядам лёгких гаубиц калибра около ста миллиметров. Ста пятидесяти миллиметровые «чемоданы» ухали басовито, сокрушительно, после них оставались воронки глубиной под два метра. Когда такие падали, казалось, что началось землетрясение. Под ними четвёртая рота не раз сидела в Пруссии, но здесь пока работала артиллерия более мелкого калибра.