Эра Мангуста. Том 11 (СИ), стр. 46

— И не вздумай теперь объявить, что я тебе обязана всем, — учительница убрала бумагу и поправила мне воротник, который съехал набок. — Защитил, спасибо. Но радужный щит ты всё равно держишь расточительно. Как лекарь разрешит, продолжим заниматься.

— Вот же неблагодарная, — я покачал головой, осторожно проверяя, не кружится ли она от этого. — Я рассчитывал хотя бы на месяц без домашних заданий. Можно справку, что мой мозг занят спасением мира?

Она пообещала лично проверить, осталось ли там что-нибудь после спасения. Я рассмеялся и неожиданно почувствовал себя студентом. Не богом на испытательном сроке, не передатчиком, не владельцем целого склада проблем. Обычным двоечником, которому хочется увильнуть от полезного занятия.

С хозяйкой усадьбы в Павловском Посаде было совсем не весело. Её показания я давал в помещении следствия, сидя перед столом, потому что стоять долго ещё не мог. Сильная магичка держалась прямо и говорила о финансировании опытов так, будто представляла неудачный проект. На слове «поезд» обвинитель попросил её назвать действие без хозяйственных сокращений.

Она назвала. Деньги, посредники, требование устроить проверку моих возможностей. Потом уточнила, что не заказывала столько пострадавших. За соседней дверью ждал человек, который после крушения заново учился ходить. Львович специально не ввёл его в комнату для красивого эффекта. Его показания уже находились в деле.

— Я могла бы рассказать о нём больше, — женщина повернула голову ко мне и на секунду перестала изображать деловую невозмутимость. — О его прошлом. Обстоятельствах, которые многое объяснили бы вам. Но готова не распространять это.

— Мы сейчас о ваших действиях, — следователь закрыл одну папку и открыл следующую, не взглянув на меня. — Условия защиты показаний разъяснит ваш защитник. Свободу в обмен на молчание здесь не предлагают. Продолжайте про вторую выплату.

Я не стал обещать ей ничего. Тайна моего происхождения не превращала людей в вагоне в допустимую цену. Её сотрудничество помогало искать участников опытов, но она оставалась под стражей, а обвинение по покушениям никуда не исчезло. Приговор ещё предстоял, и я впервые не хотел подталкивать следствие к быстрому красивому финалу.

Львович проводил меня до машины сам. У двери задержался, оглянулся на охранника и предложил пройти к скамейке. Я почти обрадовался, думал, передумал и сейчас принесёт кофе. Однако он сел рядом с таким видом, что я приготовился к очередной неприятной новости.

— Ты ведь давно догадался, — он пригладил волосы и остался смотреть на собственные руки. — Про меня. Не про службу. Про то, что я тоже когда-то умер не здесь.

Я вспомнил колодец и удар битой. Вспомнил, как тогда пытался понять, что вижу, и насколько быстро решил спрятать знание. Сейчас передо мной находился не сюжет из чужого прошлого. Человек, которому, похоже, впервые за долгое время захотелось перестать уворачиваться.

— Вовка Колючий? — я произнёс имя тихо и сразу пожалел, что начал с него. — Прости. Я увидел случайно, раньше. Не искал специально и никому не рассказывал.

Он долго молчал, затем кивнул. Не стал пересказывать всю первую жизнь. Объяснил только, что слишком хорошо знает, как легко превратить подозрение в чужом происхождении в удобное обвинение. В своих делах он будет добиваться проверки поступков, а не охоты за теми, кто просто пытается жить. Для начала уже отделил сведения о происхождении нескольких свидетелей от общедоступных материалов.

— Это не обещание закрывать глаза на всё, — Львович поднял голову и посмотрел на меня своим обычным следовательским взглядом. — И не пропуск для твоих знакомых. Но человека не должны сжигать за то, откуда он помнит песню. Буду делать то, что могу подтвердить своей подписью.

Я протянул руку. Он пожал её без торжественности и тут же напомнил, что моё время на улице закончилось. Очень характерное признание в дружбе. Впрочем, мне понравилось. Кофе он так и не принёс, жадина.

С Максом мы встретились в мастерской Ахмада. Обещанная оболочка стояла на низком постаменте, и внешне я принял её за очень странный манекен. Без лица, без готовой чужой памяти, без человека, которого следовало бы сначала выкинуть из тела. После лабораторий Виктора это было первым, что я уточнил.

Макр пятого уровня доставили из прежнего запаса по согласованному маршруту. Специалисты Ковчега подготовили устройство управления, Ахмад собрал удерживающую оправу. Макс подключал к ней собственное присутствие. Ни одного пункта «пожелать, чтобы работало всегда» в инструкции не нашлось. Я даже немного проникся уважением к объёму исписанной бумаги.

Первое испытание он провалил. Оболочка сделала шаг, качнулась и села мимо стула. Я дёрнулся помочь, но Макс поднял ладонь из своего обычного облика, остававшегося рядом с постаментом. Новый носитель пока двигался хуже начинающего грузчика после банкета.

— Точнее, это уже неплохо, — он с интересом осмотрел согнутое колено оболочки и показал Ахмаду на нижнее крепление. — Удержание не распалось. А ходить научим. Мне ведь обещали устойчивость, не умение танцевать с первой попытки.

Повторный опыт прошёл лучше. Он оставил в оболочке только подготовленную часть своего проявления, и оправа выдержала отключение вспомогательного питания. Ахмад записал ограничения. Макс поблагодарил его, потом меня, уже за выполненную сделку. Я не просил взамен починить Ксении ногу или отменить чужие приговоры. Некоторые долги наконец можно было закрыть, не заводя вместо них следующие.

Кошкина принимала нас в комнате над лекарским крылом. Стол передвинули к кровати, под раненую ногу подложили опору. Ходить ей пока не разрешали. Она сообщила об этом раньше, чем я успел спросить, и тут же велела не делать сочувственное лицо. Я убрал лицо настолько, насколько получилось.

На столе лежал проект Службы свободной воли. Не моё распоряжение с красиво вписанным именем, а её собственный текст, уже испещрённый возражениями Львовича и замечаниями лекарей. Ксения показала страницы с порядком проверки жалоб. Никакого права обыскивать голову только потому, что сотрудник почувствовал неприятное.

— Нужны заявление, основания и независимый специалист, — она передвинула лист здоровой рукой и посмотрела на Надю. — Потерпевший может отказаться от вмешательства. Тогда ищем другие доказательства. Нельзя сначала вскрыть память, а потом радоваться, что подозрение подтвердилось.

Надежда забрала копию и начала читать. Наташа задержалась на разделе о мёртвых свидетелях, потребовала отдельно записать пределы работы с душами. Ксения достала карандаш. Никто не клялся никогда не ошибаться. Они разбирали, кто остановит работу, если ошибка всё-таки начнётся.

В соседнем разделе стояли ограничения для Дмитрия. Лидию не включили в штат. Возможные консультации проходили отдельно, без доступа к потерпевшим и без отмены приговора. Мне нравилось, что учреждение не начиналось с привычного набора очень полезных преступников, которым ради общего блага снова позволили всё.

— Руководить согласна я, — Ксения отложила карандаш и посмотрела прямо на меня. — Но сейчас по часу в день, из этой комнаты. До разрешения лекаря полевую работу ведёт Егоров. Мою способность в перечень обязательных средств не включать. Связь с Кошкой размыкаю только по собственному решению.

— Ты мне не должна за спасение, — я придвинул стул, чтобы не разговаривать с ней сверху вниз. — И это не место, которое я приготовил вместо извинений за рану. Если захочешь отказаться, будем искать другого руководителя.

Она посмотрела на свою ногу. Долго, без привычной усмешки. Потом перевела взгляд на папку и вытащила из-под неё список людей, ожидавших проверки. У нескольких возле фамилии стояло простое «боится приходить». Мне стало совершенно не до подбора убедительных слов.

— Я знаю, — Кошкина положила список передо мной и расправила загнувшийся угол. — Поэтому согласна. Не потому, что должна стать полезной, пока не могу ходить. Я умею замечать то, чего не замечают остальные. Хочу, чтобы этим пользовались не так, как Виктор.