Эра Мангуста. Том 11 (СИ), стр. 45

— Вред был, — жена поднялась, когда ей дали слово, и на секунду коснулась спинки скамьи. — Я не отказываюсь от показаний потому, что он помог нам выжить. И не прошу считать его виновным в приказах, которым он не мог сопротивляться. Это разные вещи. Мне нужно, чтобы они остались разными.

Я проводил её взглядом до места и придвинул стакан. Наташа отпила совсем немного. Пальцы у неё не дрожали, но после заседания она, наверное, опять долго будет молчать. К счастью, мне уже хватало ума не пытаться немедленно исправить это разговором.

Решение касалось доказанных эпизодов, не всей сети КРАБа сразу. Суд отдельно перечислил добровольные действия и отдельно те, по которым принуждение подтвердилось. Сотрудничество, уничтожение допусков и помощь в спасении людей учли. Слова «всё искупил» я так и не услышал. Наверное, впервые радовался отсутствию красивой формулировки.

Дмитрию назначили ограничение свободы с обязательным проживанием по утверждённому адресу и надзором. Самостоятельная работа с пострадавшими запрещалась. Защитнику разъяснили порядок обжалования, а вопросы по остальным эпизодам оставили в продолжающемся расследовании. Ни род, ни прежнее положение к парню не вернулись.

— Предложение помогать с поиском носителей сохраняется, — Львович говорил уже после оглашения, раскладывая перед ним отдельные бумаги. — Но это не право допрашивать людей и не способ торговаться за приговор. Маршруты, журналы, узнавание оборудования. Если согласишься, работаешь с сотрудником. В чужое сознание не лезешь.

— Согласен на разбор записей, — Дмитрий подвинул к себе лист, не торопясь брать ручку. — На встречи отдельно посмотрю условия. И хочу, чтобы отказ конкретного человека записывали до того, как меня к нему приведут. Не после.

Денег на возмещение у него почти не осталось. Уничтоженные счета никто не восстановил по доброте суда, а восемнадцать миллионов не возникли в ведомости из-за того, что о них было удобно помнить. Следствие предъявило другое имущество: оборудование и активы, связь которых с преступлениями удалось доказать. По нему шло отдельное взыскание в пользу потерпевших.

Среди спорных вещей оказались и лабораторные устройства. Ахмад потребовал сохранить часть до окончания проверки, защитники владельцев спорили с изъятием, Львович возражал против поспешной продажи. Мне хотелось выплатить всё самому и закрыть неприятный вопрос. Однако от такой щедрости виновные остались бы при своём, а я опять купил бы себе ощущение, что справился.

В перерыве Дмитрий подошёл к нам с сопровождающим. Не просил пожать руку, не пытался заговорить с Натальей на правах старого знакомого. Отдал сотруднику лист с пометкой о помещении, которое вспомнил во время слушания. Затем посмотрел на меня.

— За колесо благодарить больше не надо, — он усмехнулся, разглядывая мою повязку. — Я хотел оттуда выйти. Очень. Это не было решением умереть за тебя.

— Вот и отлично, — я поправил руку, которую уже начинало тянуть. — С красивыми смертями у нас и без тебя перебор. Показания менять не стану, ты помог. Остальное суд уже объяснил лучше меня.

Лидию ввели после перерыва. При ней был собственный защитник, другой, не тот, кто сидел с Дмитрием. Она увидела его в дальней части зала и сразу отвела глаза. Никакого молчаливого обещания дождаться друг друга я между ними не заметил. Да и хотел ли замечать? Достаточно людей уже придумали им отношения за них самих.

В её деле показывали не только приказы Виктора. Были эпизоды, где способ воздействия выбирала она. Были записи о попытке запереть худшую команду, а рядом данные о том, какой ценой это делалось. Защитник настаивал на принуждении. Обвинитель требовал не растягивать его на каждое решение женщины за несколько лет.

Лидия один раз поправила собственного защитника. Не повысила голос, просто указала на дату и признала, что тогда приказа не получала. Я посмотрел на Львовича. Тот продолжал записывать. Никакого ободряющего кивка за полезную честность. Только точная запись того, что суд должен был учесть.

Её наказание предусматривало заключение и дальнейшие ограничения на применение ментальной магии. Срок был существенно больше Дмитриева. Сотрудничество учли, но освобождения за полезность не предложили. Возможные консультации требовали отдельного согласия, присутствия защитника и определённых вопросов. Работать с памятью потерпевших ей не разрешили.

— Я не прошу возвращать прежнее, — Лидия посмотрела на Дмитрия, прежде чем её увели. — И не стану называть то, что делала с тобой, любовью. Даже там, где сама в это верила.

Он сжал пальцы, потом разжал. Ничего ей не обещал. Я отвернулся к Наташе и увидел, что она устала гораздо сильнее, чем показывала. Мой сопровождающий уже стоял возле прохода, выразительно поглядывая на часы. На этот раз спорить с лекарским приказом мы не стали.

Домой ехали молча. Только возле ворот Наталья попросила не заходить сразу к остальным. Мы посидели в остановленной машине, пока водитель ждал снаружи. Жена положила голову мне на плечо, осторожно выбрав здоровое. Я не заговорил ни о Викторе, ни о справедливости. Просто побыл рядом.

На следующий день Надя повезла меня к отцу. Коброва-старшая встретила нас сама и предупредила, что он помнит не всё. Особенно плохо давались последние недели плена. Если начнёт путаться, не поправлять хором и не требовать собрать воспоминание к вечеру. Очень разумная просьба. Я поймал себя на том, что уже готовил уточняющие вопросы.

Александр Степанович сидел возле раскрытого окна. Запястья прикрывали широкие манжеты, а стакан он держал двумя руками. Увидев дочь, улыбнулся. Она остановилась в двух шагах, словно боялась спугнуть это узнавание, потом подошла и обняла его.

Он помнил поиски людей, ходивших к Фоксу. Помнил английскую речь и помещение, где окно было нарисовано на стене. Не помнил, как оказался в лодке. Когда попытался рассказать про верёвку, стакан стукнул о блюдце, и Надя помогла поставить его на стол. На этом рассказ закончился.

— Можно я побуду здесь? — она присела рядом, держа руки у себя на коленях. — Не буду помогать вспоминать. Просто посижу. У меня сегодня время есть.

— Побудь, — отец накрыл её ладонь своей, чуть промахнувшись с первого раза. — Ты ведь раньше всё убегала. Хотя, может, это я помню неправильно.

Документы подтверждали плен в сети Виктора после попытки выяснить дела Фокса. Медицинские номера совпали с записями перевозки, один из сопровождавших дал проверяемые показания. Его не объявили виновником прежних покушений только потому, что когда-то он интересовался скалой. И не потребовали вспомнить всё, чтобы заслужить право считаться пострадавшим.

Я оставил их вдвоём. В коридоре Елизавета Александровна долго поправляла уже ровную салфетку на столике. Потом поблагодарила за то, что я не стал расспрашивать. Мне было неловко принимать благодарность за настолько простую вещь. Но, похоже, именно простые вещи мы последнее время чаще всего забывали делать.

Светлана поймала меня у лестницы через два дня. Не буквально, хотя я сначала именно этого испугался. Она преградила дорогу и сунула под нос бумагу с печатью академии. Преподавание за ней сохранили, охрану снимать пока не собирались. Девяносточетырёхлетняя белка сияла так, словно ей наконец разрешили не сдавать математику.

— Ты прочти середину, — она нетерпеливо ткнула пальцем в сложенный лист. — Вот здесь, про подтверждённое время ухода. Не только потому, что я клянусь и плачу. Теперь у них есть независимые записи!

Следователи сопоставили показания возницы, расчёт заведения и движение амулета из партии поставщиков Пустынниковых. Ложное воспоминание свидетеля появилось уже после смерти их отпрыска. Прибор нашли, след воздействия сверили с изъятыми образцами. Торговые связи сами по себе никого не оправдывали, зато дали возможность найти подмену и проверить обычное алиби.

Обстоятельства пьяного приставания не вывесили на академической доске. Их зафиксировали в закрытой части дела. Светлана не должна была публично унизиться ради доказательства того, что ушла из кабака живой и оставила там живого человека. Претензии к ней сняли, а законность угроз со стороны рода продолжали разбирать отдельно.