Эра Мангуста. Том 11 (СИ), стр. 24

На столе лежали фотографии с вечеринки, копии протоколов и захваченные карточки распределения порошка. Отдельно стояла папка Степана. Я увидел её раньше остальных и неприятно вспомнил человека, которого мы не успели сохранить живым.

— Здесь не один список, — следователь положил рядом два листа, прикрыв остальные бумаги. — А мы слишком долго обращались с ними как с одним. Шесть человек, на которых попал порошок. И шесть действующих мест в группе, которую сеть продолжала обслуживать позднее.

— Погоди, — я подвинул стул и сел ближе. — Степана мы считали тем самым парнем с вечеринки. Он сам узнавал зал и рассказывал про шампанское.

— Он узнавал воспоминание, — Львович повернул ко мне снимок. — На этом месте стоял другой человек. Сейчас будем устанавливать не убедительность рассказа, а кто действительно присутствовал.

Надя вошла следом и молча забрала свободный стул. Секретарь прочёл фамилии из первоначального протокола: Олеся, Анна Чижова, Елизавета Рябинина, Екатерина Горина, Юлия Стрижова и Артём Ершов. Пять девушек и один парень. Не Наталья, чьё имя находилось на соседней странице как обозначение цели.

Две фамилии я узнал сразу. Ещё две вспомнил после фотографий. Те самые свидетельницы, которые на суде искренне рассказывали разные мерзости обо мне. Тогда мне очень хотелось узнать, кто научил их так врать. Теперь оказалось, что они не врали. Им оставили чужую историю и заставили считать своей.

Артём на фотографии стоял возле стены с бокалом в руке. Обычный молодой парень, которого я тогда даже не заметил. Степана среди людей в этом углу не было.

— А Гриша? — я показал на более позднюю карточку и поднял глаза на следователя. — Мы с него метку снимали вместе с остальными. Он к этой шестёрке тоже не относится?

— К первоначальной нет, — Львович вытащил запись о включении нового носителя. — Здесь дата. Проверим по его передвижениям, не только по бумаге преступников. Под именами могли работать разные люди. Под одним номером они точно работали.

Гриша находился в том же отделении. Его привели через несколько минут, с сопровождающим, которого он сам попросил не отпускать. Парень узнал карточку, но фотографию вечеринки увидел впервые. Долго рассматривал, потом показал на одного из гостей и заметил, что встречал его уже после суда.

Львович не стал подсказывать дальнейший ответ. Попросил назвать место, время и то, что можно было проверить. Гриша вспомнил покупку сапог и спор с продавцом из-за сдачи. Секретарь записал адрес лавки. Вот так выглядело расследование без великого прозрения. Сапоги вместо магического удостоверения души.

Анну Чижову привезли отдельно. Она не соглашалась на осмотр разума, зато хотела увидеть собственные показания. Надя пододвинула ей копию, оставив оригинал у секретаря. Девушка прочла первую страницу и внезапно рассмеялась. Смех получился нехорошим, коротким.

— Я помню эту комнату, — она прижала лист к столу, словно боялась, что бумага улетит. — Но я никогда не сидела на той кровати. У меня с детства страх закрытых спален. Я бы туда вообще одна не вошла.

— Это не повод сейчас заставлять себя вспомнить всё, — Надежда придвинула к ней чистый лист. — Напиши, что узнаёшь точно. Отдельно то, в чём сомневаешься. Мы не станем заполнять сомнения красивой правильной версией.

Анна посмотрела на меня и спросила, зачем я вообще остался. Я честно признался, что хотел понять, где ошибся раньше. Она помолчала, затем попросила пересесть к двери. Чтобы не видеть мою реакцию каждый раз, когда приходилось писать неприятное.

Я пересел. Не самый удобный день для княжеского самолюбия, зато очень полезный. Из своего нового места видел, как девушка сначала вывела дату поступления в академию, затем имя соседки и только после этого вернулась к вечеринке.

Надя не вытаскивала воспоминания силой. С разрешения Анны помогла удержать знакомое ощущение холодного стекла в ладони, когда та ещё стояла в общем зале. Показались музыка, чужой локоть, пролитый напиток. Дальше возникла спальня, но Анна остановилась сама.

— Здесь начинается не моё, — она отодвинула руку Надежды и судорожно вздохнула. — Не стирайте. Пока не стирайте, я хочу сначала понять, что именно они сделали.

Надя убрала ладонь. Львович предложил закончить на сегодня, и девушка согласилась. Никакой счастливой улыбки на выходе не появилось. Зато копию собственных показаний она забрала, а к следующей встрече попросила найти соседку, которая видела её в тот вечер.

К вечеру список перестал притворяться одним удобным списком. Первоначальная шестёрка была установлена по протоколам и снимкам. Поздние замены отмечены отдельно. По Ершову и двум девушкам отправили людей, которые должны были сначала обеспечить безопасность, а не тащить их на допрос через полстраны.

Папку Степана Львович не убрал. Подшил к ней запись о вытеснении души, результаты осмотра Натальи и сведения о подготовленном слепке. Я задержал пальцы возле обложки, но не открыл. Его смерть не становилась менее настоящей от того, что мы исправили прежний реестр.

Два погибших на новоселье студента тоже остались в отдельном деле. Не растворились в удобном объяснении «всё устроил порошок». Предстояло установить, кто вошёл в комнату, кто отдавал приказы и кто убивал. Сеть могла обеспечить ложных свидетелей. Это ещё не делало любой найденный труп её единственным произведением.

— И не пиши «освобождены» там, где мы только сняли метки, — я вернул Львовичу разрешённую копию сводки. — Сегодня уже видел, как человек после этого бьёт спасателя чашкой. Работа не закончилась.

— Вот теперь ты мне нравишься больше, — следователь поправил волосы и поставил отметку на полях. — Обычно ты приносишь очередного негодяя и хочешь получить к ужину окончательную правду. Сегодня хотя бы согласен оставить людям завтра.

Из следующего пакета выпала фотография лодки. Надя перестала разминать пальцы. Я узнал разбитый борт раньше, чем прочёл подпись, и почувствовал, как жена рядом со мной перестала дышать.

Врачебный архив корпуса содержал описание пациента с повреждёнными запястьями. Без фамилии, с номером перевозки. К нему прилагалась запись о вопросах, которые задавали во время обработки памяти. Вопросы касались англичанина, старой экспедиции и участка у моря.

— Это ещё не подтверждение, что здесь отец, — Надежда наклонилась над листом, удерживая голос ровным. — Покажите даты. И кто описывал руки? Я хочу знать, что вы сможете проверить без него.

Львович назвал врача, подписавшего осмотр. Не Седых. Другого, которого уже вывезли живым. Затем показал номер транспортного журнала. Надя попросила не везти бумаги к Александру Степановичу до разговора с его нынешним лекарем.

Я ожидал, что она потребует ехать немедленно. Честно говоря, сам был готов искать машину. Вместо этого жена вышла в коридор и позвонила матери. Вернулась через несколько минут, бледная, но собранная.

— Осмотр согласуют завтра, — Надя положила мобилет экраном вниз и села рядом. — Если он не захочет вспоминать сегодня, никто не будет заставлять. Но охрану сменят уже сейчас. По людям, которые лечили его раньше, тоже нужна проверка.

Я накрыл её руку своей. Она сжала пальцы так сильно, что заболело, и не отпустила, пока Львович не закончил записывать поручения. Иногда лучшее, что ты можешь сделать для близкого человека, действительно выглядит до смешного просто.

Материалы по Пустынниковым оказались в папке закупок ментальных амулетов. Совпали посредник, номер партии и адрес доставки, связанный с окружением погибшего ученика Светланы. Это не доказывало ни её невиновности, ни чужой вины. Зато давало возможность проверить то, чего прежде в деле не было.

Светлане позвонил сам Львович. Не попросил немедленно показать память. Предложил передать документы через защитника и отдельно зафиксировать время её ухода из кабака. Я слушал половину разговора и впервые порадовался, что не обязан заменять следствие собственной симпатией к человеку.

Гимнастка нашлась в денежных бумагах. Не имя на обложке, источник оплаты испытательного оборудования и две отгрузки в Павловский Посад. Сергеевич узнал хозяйственный знак усадьбы. Львович велел проверить владельца, счета посредников и тех, кто устанавливал приборы.