Не декабрист (СИ), стр. 9

Картотека и перекрестная проверка источников. Липранди в 1814 году, в Париже, сидит у меня и своими словами излагает концепцию аналитического отдела.

— А как он их держит? — подлил я вина. — Деньгами?

— Деньги держат недолго. Кто берет у одного, возьмет и у другого. — Липранди поставил стакан. — Видок держит страхом и привычкой. Всяк из них с каторгой за спиной, всяк привыкает к жалованью и боится потерять место. Страх и хлеб, ваше сиятельство. Больше ничего и не надобно, чтобы человек служил верно.

— Скверно вы о людях думаете.

— Я о них не думаю. Я их наблюдаю.

За окном процокал подковами разъезд, когда он стих, я решил, что откладывать дальше нельзя:

— Иван Петрович, вы человек дела. Я тоже, по крайней мере надеюсь таковым стать. И вот что меня занимает. Дела в России делаются в одиночку, а потому и не делаются вовсе. Заводить их надобно втроем, впятером, десятком — людьми, которые друг за друга отвечают не по приятельству, а крепче. Крепче присяги, если угодно.

Он смотрел на свечу и ждал продолжения.

— Узкий круг. Без речей, без уставов на двадцати листах. Общее дело и общий карман. Выход только вперед ногами.

— Хорошо, — Липранди потер переносицу. — Кто во главе?

— Кто вносит первый капитал и рискует больше прочих.

— Вы?

— Пока я. Дальше видно будет.

— Дурной ответ. Не потому, что нескромный. Просто всякий рано или поздно спросит, зачем все это. И ежели ответ «так угодно князю Трубецкому», то на второй год у вас будет не круг, а челядь. Челядь предает дешевле всех, я видел.

— Затем, чтобы Россия через двадцать лет не была тем, чем она есть нынче.

— Это слова.

— Это цель. Слова начнутся, когда придется объяснять, отчего она такова.

Липранди помолчал. В нижнем этаже хлопнули дверью, и пламя качнулось.

— Я состоял в одном собрании, — произнес он наконец. — Не здесь. Люди прекрасные, и чувства благороднейшие. Сидели ночь напролет, спорили о конституции гишпанской и о том, сгодится ли она у нас. К четырем утра послали за пуншем. Наутро я спросил одного: а сколько душ в вашем имении и что вы с ними намерены сделать? Он обиделся. Сказал, что это предмет частный.

Меня продрало морозом: эта болезнь через одиннадцать лет кончится нарывом на площади.

— И более вы туда не ходили.

— Отчего же, ходил, ради пунша, — он поднялся и взял со стула шляпу. — Ежели у вас, Сергей Петрович, дойдет до частных предметов, вы меня уведомьте. Обещать ничего не стану.

— Я и не прошу.

— Вот это и есть приятнейшее в вас, — он тихо вышел.

Свеча даже не догорела. Ничего не сказано, ничего не подписано, тем не менее, первая ниточка легла.‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я подвинул лист ближе к свету и начал с того, с чего начинают все управленцы во все времена: со списка.

Слева — люди. Литейщик из Шайо, вдовец, пятеро детей, руки говорят больше, чем язык; просит двести франков в месяц и подорожные, но поедет, если жену похоронят по-человечески и разрешат взять с собой детей. Механик Лоншан, помнящий все поломки ткацких станков, знает себе цену, пусть дорог, но он нужнее всех: ткань окупается быстрее стали. Химик, ученик Шапталя, уверял, что из свеклы можно варить сахар с десятикратной прибылью, если свекла своя. Стекольщик. Два горных мастера из Саксонии, которых я приметил еще в лазарете. Все.

Справа — места. Тверская губерния: картофель, лен, сукно. Юг, имения по Днепру, там земля жирная и дураку родит. Каменноугольные выходы возле Бахмута — я помнил про них твердо, а вот где именно бить первую шахту следовало проверять на месте. Урал: золото и промывочный лоток.

Внизу — офицеры. Я вывел четыре фамилии, посмотрел и одну вычеркнул: человек благородный, добрый, храбрый и совершенно неспособный держать язык на привязи после стакана вина. Три фамилии на всю армию, которая взяла Париж.

Негусто, князь. За полгода в тылу торговый агент средней руки навербовал бы больше.

Я перевернул лист и занялся двумя, коих полагал главным приобретением.

Паскевич. Генерал-лейтенант в тридцать один год, строг, сух, самолюбив. Он меня заметил, помнит и числит своим. Я знал, что его ждет: Эривань, Варшава, жезл фельдмаршала, благоволение двух государей подряд. Надо сделаться ему полезным, либо службой, либо деньгами. Деньги он ценит как хозяин, у которого имение на Полтавщине и вечная нехватка оборотных средств. Сахарный заводик на паях с генералом — вещь прибыльная и достойная, года через два можно попробовать.

Липранди. Тут сложнее. Ум острый, наблюдательность почти за гранью, людей взвешивает, как аптекарь порошки. Он набрался здесь у полицейских ищеек такого, что у нас никто не знает, и эта наука потребуется раньше, чем любые предприятия. В любом кружке нужен человек, который знает про членов все. Беда в том, что он и про меня узнает больше, чем хотелось бы. Покупать его нельзя, он должен прийти сам, исключительно по идейным соображениям.

Поутру за бильярдом знакомый адъютант из свиты зевнул и заметил между прочим:

— Слыхали? Будто бы человек десять-пятнадцать офицеров к осени направят в Англию. Не то с посольством, не то для обозрения. Государь нынче в большой дружбе с англичанами, а те рады показать свои фабрики. Дым, копоть, чад и угар.

— Когда?

— Бог весть. Может, к осени, может, никогда. Так, разговоры.

Мы перекинулись парой слов про лондонский климат, я завершил партию и пошел к себе. Меня потряхивало так, что пришлось остановиться у фонарного столба и считать до ста.

Англия.

Такой случай не повторяется.

Все увидеть и пощупать самому, не доверяя рассказам досужих путешественников, не покупая чертежи через третьи руки. Значит, к осени я обязан быть в том списке, и неважно как: через Паскевича, через связи дядюшки или через собственную репутацию.

И тут же опять остановился, потому что стало неуютно. Липранди знает, что я собираю круг. Паскевич — что поручик с тысячей душ ведет разговоры о заводах. Английский инженер узнает, что я скупаю мастеров. Каждая частичка по отдельности — чепуха, блажь богатого юнца. Но люди умеют складывать, и особенно быстро и охотно сложат те, кому я перейду дорогу. Не бывает возвышения, на которое все смотрят с умилением. Пока я валялся в лазарете, меня жалели; у полковника с сахарным заводом начнут считать доходы и удивляться, отчего это Трубецкой всюду поспевает. Кто-нибудь вспомнит про странности после ранения.

Нитка легла, мой круг начинал складываться, и тут же, еще без имен, начинал складываться круг тех, кому все это станет поперек горла.‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌

Глава 4

Англичане ружья кирпичом не чистят

Дивизия Паскевича, одна из последних еще оставшихся в Париже, заняла развернутым фронтом почти всю длинну Марсова поля. Я торчал в группе адъютантов и ординарцев, молясь не свалиться смело в грязь с коня калмыцкого, как напишет в «Онегине» Пушкин. Солдаты в заношенных до полного неприличия мундирах и негодные лошади являли собой жалкое зрелище.

— Выглядим, как оборванцы… — ворчал самый старший в группе, рябой капитан Шигин.

— Так полторы тыщи верст позади, — беспечно отвечал румяный Никитка.

— А у государя глаз на такие мелочи цепкий… — продолжал бурчать Шигин, но замолчал, поймав свирепый взгляд обернувшегося в седле Паскевича.

Оставалось уповать на идеальное построение, приведенные в порядок пушки, добытую дивизией славу и отсутствие Константина Павловича, от нарушения формы впадавшего в бешенство.

Солнце било прямо в лицо, и я щурился, думая о странности своего положения. Мало того, что нет Эйфелевой башни и здания ЮНЕСКО, так еще надо стоять в рядах чужой армии, в чужом теле и ждать слабохарактерного мистика, склонного к метаниям и переменам решений.