Не декабрист (СИ), стр. 8

За карточными столами зашумели, рассмеялись, я поднялся:

— В собрании говорить трудно. Я стою на Rue du Temple, у булочницы. Хозяйка варит неплохой кофе, вино и закуску я обеспечу. Не откажите во вторник?

Он тоже встал, вровень со мной ростом:

— Отчего же, буду.

Предместье Сент-Антуан работало, создавая убойный коктейль из горячего масла, каленого железа и дубильного раствора. По улице струился угольный дымок — низкие серые облака не давали ему уйти ввысь. Я ехал верхом, в мундире, напустив скучающий вид. Такая нелепость, как русский офицер в рабочем предместье, никого не настораживала. Бок еще потягивало, и я старался держаться прямее: сутулый человек выглядит просителем.

Вал от конного ворота во дворе уходил в стену длинного строения с множеством окон. Внутри крутились разноразмерные шкивы из дерева, и стоял необычный шум. Вместо ожидаемого грохота молотов — плотный, ровный треск станков, свист и шуршание приводных ремней.

Жилистый мастер в фартуке, с рыжей щетиной и обломанными ногтями нашелся у чесальной машины. Папаша Тевен, как его звали, вытер руки и поклонился со сдержанным достоинством, недоумевая, что здесь потребовалось завоевателю.

— Посмотреть? — изумился он. — Ну… это можно, только руки не суйте, оторвет.

— Шкивы разного размера для разной скорости?

— Ну, так.

— А зачем?

— Всякий знает, — начал он, но поперхнулся, — тонкую пряжу сучат медленно, грубую быстрее.

— А почему такая сырость?

— Ну, меньше нить рвется.

— А если вал лопнет?

— Тогда стоим три дня.

— Отчего же не поставить паровик?

— Ну, машина, — усмехнулся папаша Тевен, — считай, десять тысяч франков и при ней инженер, а овес всяко дешевле инженера.

— Одна лошадь — восемь станков?

Он посмотрел на меня чуть внимательнее:

— Господа обычно спрашивают, сколько тут хорошеньких девушек.

Дальше пошло легче.

— Подряжаются на год, с задатком. Мастер ну, восемьдесят су в день, прядильщик сорок, дети по десять.

— А жилье свое?

— Нет, от хозяина, за него вычитают.

Цифры понемногу составили контур сметы на подобную фабричку под Тверью, включая найм и перевоз такого Тевена.

— А это?

— О, это наша гордость! — папаша Тевен подвел к станку с лентой из картона, усеянной мелкими просечками.

Ткач жал педаль, станок втягивал очередную картонку и выдавал ткань с узором. Бляха-муха, да это же перфокарты! Да я с ними…. Стоп. Такое в Россию тащить рано, у меня пока нет специалистов, к тому же, для дешевой ткани рынок больше. Чесалку, прядильню на конном приводе, валяльню и красильню да, а вот жаккард пока подождет.

Литейку я безошибочно нашел в пятистах шагах по сернистому, сладковатому духу сгоревшего кокса. Воздух в плавильню с пятиметровой трубой гнали мехи от такого же конного ворота, как у ткачей. Как раз пробили летку, чугун потек в желоб нестерпимо яркой белой струей, пышущей жаром. Двое подручных сбивали шлак скребками, по земляному полу скакали искры.

Грузный хозяин литейки уже знал, что по предместью шляется странный русский.

— Лью печные плиты, котлы, чугунные балясины…

— А руду и уголь откуда берете?

— Шартр и Сент-Кантен, но дороги нынче разбиты.

— Далековато…

— Есть литейки ближе к руде, но им дальше возить сюда, к тому же, я беру скоростью исполнения заказов.

Я выспросил все и еще раз убедился, что промышленность Европы в немалой степени держится на коротком плече доставки. Пятьдесят верст, а не пятьсот, как между Донецком и Кривым Рогом. И посередине ни одного моста на Днепре.

Заводы в России потребуют жутких расходов. Мастер поедет, если ему заплатят вперед и дадут дом, инженер не тронется с места без контракта, чтобы копать уголь и руду, надо купить землю. Нужны громадные деньги, связи и, главное, люди, готовые поверить в чертеж на бумаге.

Пока этот список состоял из одного человека, приглашенного во вторник.

В литейке, однако, пришлось задержаться.

Я уже держал повод, когда во двор, чавкая жирной грязью, въехали четверо верховых во главе с Паскевичем. Вот уж где я его не ожидал увидеть! Впрочем, я тут же сообразил, что чугунные жаровни, котлы и печные плиты очень бы пригодились дивизии — все странности обычно имеют весьма скучные объяснения.

— Князь, — он смотрел на меня с веселым любопытством, как на собаку, притащившую чужую вещь. — Господа, полюбуйтесь. Поручик, коему лекаря прочили деревянную ногу и пенсион, стоит в чужой кузне и нюхает дым. Или ты решил, что в Париже искать надо не там, где все прочие?

Свита генерала задавила ухмылки, подручные литейщика перестали стучать скребками.

— Тут, ваше превосходительство, — тело вытянулось почти без моего участия, — дым поучительный. Хозяин льет котлы и плиты вдвое дешевле нашего.

Паскевич перекинул повод в левую руку:

— А тебе в том что за печаль?

— Печаль простая. Мы заплатим за котлы для лазаретов вдвое против французов, потому что чугун у нас с Урала, а везут его водой четыре месяца в году, да и то не всюду. А тут от угольной ямы до печи пятьдесят верст. Вся их дешевизна в том, что уголь, руда и печь рядом, а у нас в трех разных губерниях.

— И где ж ты такому научился? — генерал всматривался уже серьезнее.

— Нигде, вот смотрю, да посчитал немного. Тут, в предместье, ткацкая с конным приводом, у нее на четыре работника столько полотна, сколько у нас на двадцати. Я прикинул, во что обошелся бы такой привод, если мужики свои, лес свой, а машину надобно покупать. Выходит, что окупится на третий год, и то если не воровать.

— Если не воровать, — он коротко засмеялся. — Да кончилась ли твоя горячка?

— С нее все и пошло, считать начал.

Паскевич помолчал и, наконец, проговорил как бы себе:

— Я тогда подумал: жаль мальчика, разбило ему голову вместе с боком. А ты, выходит, в бреду считал и думал. Иные и в здравом рассудке ни о чем не думают.

Он тронул лошадь шагом вдоль желоба, и я пошел рядом, придерживая свою в поводу.

— Ну, положим. Только вот что, князь. Скоро все это кончится, Бонапарта упекут в ссылку, Европу поделят, а мы с тобою вернемся в Россию, где половина армии сядет по гарнизонам считать пуговицы на мундирах. Скука смертная. Иной храбрец в пять лет сопьется, либо дотла проиграется. А делу везде место найдется, и на статской стезе тоже, если человек не языком мелет, а считает до третьего года.

— Я на статскую не собираюсь, военный мундир для дела лучше.

Он покосился с одобрением:

— Скорее, дешевле.

— И дешевле тоже.

Паскевич хмыкнул и остановился у ворот:

— В четверг императорский смотр дивизии. Верхом сидеть можешь?

— Час выдержу. Больше не поручусь, ваше превосходительство.

— Часа довольно, — он уже разбирал повод. — Да приведи мундир в порядок.

— Так портные же нарасхват…

— Вот и думай.

Он выехал первым, за ним адъютанты, я глядел им вслед — такое приглашение дороже ордена.

Липранди пришел вовремя, без денщика, в штатском сюртуке, и первым делом поставил стул вполоборота, чтобы видеть и дверь, и окно.

Вино попалось из Бордо, густое, красное, но мы пили его, как воду, не замечая вкуса.

— Вы спрашивали давеча про Видока, — по своему обыкновению он понижал голос, чтобы к нему прислушивались внимательней. — Занятная механика, сыщик знает только где полицейская часть, а вор знает, где другой вор сядет ужинать. Но соль в том, что он им платит не за поимку, а за сведения.

— Так они же понесут всякий вздор!

— Верно, где кто пил, кто за кого сватается, кто задолжал портному. Вздора девять десятых. А из одной десятой получается арест.

— И как он отличает?

— Никак, — он невесело улыбнулся. — Он складывает.

— Простите?

— Одно донесение ничто. Три донесения с разных концов, и в них одно имя, уже нечто. Он держит на это особого писаря, который ценнее иного комиссара.