Не декабрист (СИ), стр. 1

Князь Трубецкой. Не декабрист

Глава 1

Битва народов

Земля вздрогнула, ударила в пятки и взметнулась столбом.

Поручик Сергей Трубецкой, чертыхаясь и отплевываясь, протер запорошенные глаза — одного из штабных, с безвольно повисшей головой и залитого кровью, уже тащили в тыл два солдата. Чуть ниже по склону на краю воронки от ядра валялось покореженное ружье, в ложу которого вцепилась грязная пятерня, из оторванного у локтя рукава торчал сахарно-белый скол кости.

Поручик дернул щекой и отвернулся.

Генерал Паскевич, начальник 26-й дивизии, к штабу которой временно причислили князя Трубецкого, остался все так же невозмутим, только стер брызги крови с лица платком, и продолжил неотрывно следить за полем боя.

Свежее осеннее утро рвали уже не одинокие выстрелы и редкие залпы, а перекаты ружейной стрельбы и частая, переходящая в общий гул, пальба множества орудий. Плыли наперегонки клочья порохового дыма, сливаясь, истончаясь и пропадая совсем в долине малюсенькой речки с названием Ричке. Правее споро работала русская батарея — между пушками и зелеными зарядными ящиками сновали артиллеристы. Дальше под разбойный посвист выезжали и строились казачьи сотни Платова, далеко за ними, в просветах дыма, поблескивали штыки прусской пехоты фон Бюлова.

По дорогам, обсаженным пирамидальными тополями, от аванпостов и передовых линий ковыляли в тыл первые раненые. Доносились их ругательства, крики и стоны — к октябрю деревья сильно облетели и звуки не скрадывали.

Стрельба слева затихла, но потом вспыхнула с новой силой. Посланный туда ординарец вернулся и доложил, что в неразберихе учинилась перестрелка с австрийцами, но стороны быстро разобрались и перенесли огонь куда назначено — русские по Саксонскому корпусу генерала Ренье, австрийцы — по войскам маршала Макдональда.

Третий день шло сражение, третий день полки и корпуса России, Австрии, Пруссии и Швеции смыкали кольцо вокруг Лейпцига. Беннигсен привел свою армию форсированным маршем, в ненастье и по раскисшим дорогам, дивизия Паскевича шла на острие и действовала решительно, отбросив французов.

Вчера Наполеон запросил перемирия, но ответа не дождался.

Сегодня — решительный день, и Трубецкой трепетал всей душой и всем телом, как новичок, хотя воевал уже долго и успел заработать два ордена. С раннего утра его накрыло ощущение, которое он затруднялся назвать, будто его ведет и увлекает за собой некая могучая сила. Несмотря на двадцать три года от роду, князь ликовал, как юный корнет — он участвовал в генеральном сражении! Ординарцем при Паскевиче, герое последней турецкой войны, Бородина и Красного! В любой миг его могли послать к Барклаю, Дохтурову, Бернадотту, Бюлову или даже к государю!

Общее возбуждение и веселье не миновало штаб дивизии — и самого генерала, и его квартирмейстера, и командиров бригад. Все ждали большого дела в предвкушении славы и наград. Паскевич молодыми задорными глазами окинул стоявших возле и задержался на сияющем лице Трубецкого, смотревшего туда, где войска надвигались на Саксонский корпус Великой армии:

— Князь!

Трубецкой широко улыбнулся и кинул два пальца к треуголке.

— Вручите атаману Платову!

Поручик взял пакет и быстрым шагом спустился за пригорок, где у временной коновязи стояли лошади. Князя переполняла решительность и сила, уверенность в своем военном счастье, он легко и упруго вскочил в седло и дал шенкелей. Коню словно передалось состояние всадника: он пошел ходкой рысью, весело кося глазом. Сердце пело, все казалось легким и возможным.

Трубецкой послал коня в галоп и поскакал вдоль линии — сперва мимо пехоты и артиллерии корпуса Дохтурова, по большей части еще не вступивших в дело и стоявших без движения.

Казачьи полки, напротив, строились и перестраивались, вовсю готовясь к атаке. Разыскав в этом движении штаб Платова, Трубецкой доскакал до генерала, ловко осадил коня, спрыгнул и подал пакет.

Платов, в синем казачьем мундире с орденами, надорвал край, вынул письмо, прочитал, сморщил свой бугристый нос с горбинкой и почти откинул бумагу адъютанту.

— Что передать генералу Паскевичу?

— Писать не буду, — Платов огладил высокий лоб с залысиной, — а словами скажи, за сведения благодарю, непременно воспользуюсь. Ступай.

Поручик развернулся и позволил себе усмехнуться только через десяток шагов — Платов успел поддать с утра и распространял вокруг не оставляющий сомнений запашок. О повадках атамана давно рассказывали анекдоты по всей армии, и это никак не нарушило радостного состояния Трубецкого.

Проехав занятое казаками пространство и поднявшись на небольшой пригорок, он натянул повод, остановил коня и привстал в стременах, чтобы рассмотреть происходящее, но не преуспел: ружейная и пушечная стрельба все усиливались, гремели барабаны, визжали флейты, дым густел, в нем двигались люди, громадными змеями ползли колонны войск… Но что это за войска, чьи, куда, зачем — ни разглядеть, ни угадать не удавалось.

Но причастность к огромному делу, к громадной силе, частицей которой он был, вливали в Трубецкого решительность, напрочь убивая робость и уныние.

Уже тронув коня с пригорка, он увидел, как из тыла наперерез ему показалась масса конников — полк гусар, пара драгунских эскадронов, казаки, башкиры — которые надвигались крупной рысью прямо на него. Поручик пригнулся к шее коня и пустил его вскачь, чтобы успеть перед ними. Но конники тоже наддали, понемногу переходя с легкой рыси на быструю, а с нее временами на галоп. Грохот копыт, лязг стремян и оружия надвигались.

Трубецкой уже различал лица и на мгновение испугался, что его затопчут или просто сметут за собой в атаку, но та же сила, игравшая в нем с утра, смахнула все опасения, а его лошадь помчалась что есть мочи.

И тут его накрыло первое затмение — на секунду исчезли кони, люди, залпы тысячи орудий, а вместо них вокруг встали громадные дома до неба, между которыми сами по себе катились сияющие лаком округлые экипажи.

Князь встряхнул головой, отгоняя наваждение и услышал, как скакавший впереди офицер прокричал «Марш, марш!» и его вороная лошадь пошла во весь мах. Еще секунда — и она снесла бы Трубецкого! Офицер ругнулся сквозь зубы, рывком натянул повод, его лошадь шарахнулась в сторону, чуть не столкнувшись с соседом, но миновала поручика.

Мимо пронеслось бритое лицо, маленькие баки и генеральские эполеты. Кони мчались, вытянувшись в струнку от носа до хвоста, казаки склонили пики и вместе с гусарами и драгунами засвистали и заулюлюкали.

Едва отъехав на два-три десятка саженей, Трубецкой обернулся — конники врубились в ряды красно-синих саксонских кавалеристов, — и только тут признал их командира, лихого партизана Бенкендорфа. Дальше все смешалось в сече, да еще орудия с обеих сторон дали залпы, и поле заволокло пылью и дымом.

До штаба Паскевича, давая лошади отдохнуть, поручик доехал шагом. Заодно утер пот, отдышался и припомнил, по какой причине почти всеми «летучими отрядами» вроде бенкендорфовского, командовали офицеры с немецкими фамилиями. Больше половины партизан — донцы, у которых весьма свободные нравы насчет чужого имущества, да еще французы всю Европу запугали «дикими казаками». Вот и ставили немцев, чтобы население в германских княжествах и королевствах относилось поспокойнее.

Суета в штабе по сравнению с утром поднялась до серьезного градуса — дивизия атаковала саксонцев, как раз вместе с Трубецким с передовой линии прискакал бледный, как смерть посыльный, из последних сил державшийся в седле. Он прохрипел, выплевывая кровь, что Ладожский полк вот-вот выбьют с позиции. Паскевич хотел было спросить что-то еще, но посыльный закатил глаза, склонился к шее лошади и сполз с седла на землю, его едва успели подхватить.

— Да у него грудь прострелена! — ахнул штабной полковник.

— Вот дьявол, они же так хорошо закрепились на ферме! — насупил брови Паскевич.