Не декабрист (СИ), стр. 56

Аракчеев кивнул, но потом задумался — а зачем общество на Офицерской, если имеется Императорское Вольное Экономическое общество, с почти такими же целями? Он залез в одиннадцатый портфель, вытащил бумаги и пролистал их, отмечая знакомые фамилии — Воронцов, Паскевич, Трубецкой, Липранди…

Тру-бец-кой.

Посылал своего казака к семеновцам при бунте, сам приезжал смотреть, но никаких связей нет, обычное любопытство. Общество? Ничего предосудительного, кроме отдельного существования. Паскевич? Он у Михаила Павловича, весь на виду.

Подполковник Генерального штаба Липранди?

На бумагу легла заметка: отправить чиновником по особым поручениям… куда бы? Да хоть к Воронцову.

Секретарь все еще стоял посреди кабинета в ожидании приказаний.

— Установить над подполковником Трубецким негласный надзор.

— Будет исполнено, Ваше Сиятельство.

Одиннадцатый портфель отправился в шкаф и встал между десятков таких же, среди которых попадались и гораздо более толстые.

Проверив, как Стеша уложила сына, Софья поцеловала его в лобик и прошла к себе мимо кабинета Сергея — он опять писал, перо скрипело, потрескивали свечи.

С ноября гостей в доме поубавилось, муж стал молчаливее, а от прямых вопросов уклонялся, она даже подумала, не завел ли роман на стороне, но нет. Ни запаха чужих духов, ни чужих волос на мундире и шинели, чаще дома, чем в офицерском собрании или в ресторане. Софья аккуратно расспросила Митяя и Фому — те не увиливали, отвечали сразу, по всем признакам говорили правду. И самое главное — он по-прежнему жарко любил ее в постели, заставляя изнывать от сладкой истомы и зажимать себе рот.

А еще Серж постоянно играл с сыном, придумывал ему новые игрушки, а вне детской больше задумчиво молчал, словно решал некую задачу, но результатом не делился. В расстройстве она даже подумала, что заведи Серж интрижку, возможно это бы взбодрило его и выбило из нынешнего состояния.

Молитвы в церкви, исповеди и проповеди не слишком помогали — она знала, что ей могут сказать, а на исповеди, когда священник торопливо зачитал ей список грехов, а потом так же дежурно отпустил их, она вместо умиротворения ощутила раздражение.

Неизвестность тревожила ее до той поры, пока она не поняла — ей важно, что и как сложится у Сержа, а раз так, то ей важен Серж, и она останется с ним до конца, каким бы он ни был. Эта мысль неожиданно принесла успокоение

Я видел, как мучается Соня, вместо настоящего разговора у нас все время получались уклонения или ничего не значащие отговорки. Но что я мог сказать, не разобравшись в себе? Семеновское дело показало, как легко может власть отыграть все назад. И заодно услать Липранди, хорошо хоть к Воронцову. Может, мне подать в отставку и тоже уехать на юг? Но тогда события декабря 1825 года скорее всего пойдут по известному мне пути — восстание, трупы, суд, закручивание гаек.

Наверняка под замах попадут и заместитель Липранди, которого он оставил на делах, и те офицеры, которые потянулись к нашему обществу после Семеновского дела. Видимо, пришла пора отказываться от медленной эволюции и действовать более решительно. Система может разом смахнуть с доски все, чего я достиг за семь лет? Ну что же, значит, надо готовиться и не дать ей этого. Или смахнуть ее раньше.

А это — кровь, и, возможно, кровь большая.

Но история вся стоит на крови, большой и малой, еще никому не удавалось хоть чуть-чуть повернуть ее без такой смазки. А раз так, зачем я рефлексирую?

Делай что должен, и будь что будет.

Впервые за долгое время я заснул сразу и спал без сновидений. А утром — мороз и солнце, день чудесный! Увидев мою улыбку, Соня после завтрака взяла меня обеими руками за локоть:

— Серж, мы так давно с тобой не гуляли!

Карета с Митяем на козлах тащилась позади, мы шли под ручку по Дворцовой набережной. Нева искрилась снегом, мальчишки играли на льду и валялись в сугробах под лай дворовых собак. По намороженной вместо наплавного Троицкого моста переправе сновали розвальни, в будках мерзли караульные солдаты, но солнце исправляло все, подавляя холодные испарение от земли и реки.

Соня раскраснелась, я сильно жалел, что никак невозможно сделать фото на смартфон…

Она закружилась в вальсе, а я прислонился к парапету набережной, глядя на нее. Смотрел бы я долго, но по реке пронесся рокот барабанов — в Петропавловке началось учение. Слегка повернув в ту сторону голову, я вдруг с внутренним смехом сообразил, что мою позу опишет Пушкин. Да-да, «опершись жопой о гранит».

Но стоило вспомнить дальнейшие строки, как смех исчез:

Не удостаивая взглядом

Твердыню власти роковой,

Он к крепости стал гордо задом:

Не плюй в колодец, милый мой.

Москва, 2026