Не декабрист (СИ), стр. 10

— Едут! Едут!

Оркестр заиграл предписанный в таких случаях встречный марш, из-за Военной школы показалась блестящая кавалькада свиты. Во главе ее приближался Александр, и от впечатления, которое я произведу на него, зависели многие мои задумки.

Александр двигался вдоль потрепанного фронта неспешно, изображая величавую скуку, с которой монархи в тысячный раз осматривают подобные построения. Свита шлейфом тянулась за ним, переговариваясь на русском и французском.

У штабной группы они остановились.

— Дивизия, генерал, молодцеватая и строй держит отменно. Но мундиры… — через губу выговаривал Паскевичу император. — Вот, к примеру, поручик. Approchez-vous de moi.

Рука Александра без сомнений указывала на меня, Паскевич покраснел.

— Поручик, почему ваш мундир столь неисправен? — брови на круглом лице царя хмурились.

У меня все перевернулось внутри — ах ты хлыщ, тут победители Наполеона, а тебя волнует, что форма потерта! Забыв все намерения, я как можно тверже выдал:

— За два года в походах, Ваше Величество, дивизия ни разу вовремя сукна и кож не получала!

Паскевич цветом лица сравнялся с вареной свеклой, свита изобразила шок, а левая бровь императора полезла вверх:

— Вот как?

Терять уже нечего, и я продолжил резать правду-матку:

— Так точно, Ваше Величество, непрестанно в боях и маршах, без возможности изготовить в полках мундирные и амуничные вещи.

Это, кажется, понравилось Александру, и он неожиданно улыбнулся:

— А вы отчаянный храбрец, поручик.

— Князь Трубецкой, Ваше Величество, — зашептал из-за спины Паскевич. — Ранен под Лейпцигом…

— А-а, помню, помню, Макдональд? — царь обшаривал взглядом в мою грудь. — А где же Георгий? Капитул ордена утвердил награждение.

— Вероятно, Ваше Величество, до нас решение еще не дошло.

Александр обернулся к Воронцову:

— Граф, подайте ваш крестик, да-да, четвертого класса.

Через минуту мне в руки лег белый эмалевый орден, крепить на грудь полагалось самому (как и платить за изготовление, так что я попал в должники Воронцова). Легкий кусок металла, за который в это время готовы с восторгом отдать жизнь, а я чувствовал почти неприличную отстраненность.

Орден заслужил не я, а поручик Трубецкой. Если называть вещи своими именами, то самозванец получил награду за чужой подвиг. Но отказаться никак невозможно, никто в мире бы такого не понял, так что я выдавил «Служу Вашему Императорскому Величеству!» и постарался, чтобы голос не дрогнул ни от волнения, ни от смеха.

Государь же заговорил громче:

— Господа! Отпуская вас в любезное отечество, приятно мне изъявить вам, сослуживцам моим, благодарность за вашу исправность и за усердие. Сим объявляю, что жалую офицерам деньги на золотые и серебряные эполеты и шарфа, а также в ближайшие дни дивизия получит английское сукно на мундиры.

Дивизия дружно рявкнула здравицу в честь императора, и царская кавалькада удалилась под раскаты «Ура!»

Когда офицеры гудящей от возбуждения толпой разошлись по своим бригадам, полкам и батальонам, Паскевич, уже с лицом обычного цвета, поманил меня под окружающие Марсово поле каштаны:

— Сергей Петрович, князь, ну как так можно? Вы же должны знать, что высказывать свое мнение не всегда уместно!

— Обидно стало, Иван Федорович, что внешний вид ценнее доблести, побед и славы. А правду говорить легко и приятно.

Он тяжело вздохнул:

— Примите как данность, иначе вам тяжко жить будет. Но скажу по чести, я вам благодарен: государь, чтобы ускорить обмундировку дивизии, повелел оплатить все из личных сумм. Могу ли я быть чем-то вам полезен в ответ?

— Есть у меня одна невеликая просьба. Слышал, по осени государь намерен послать офицеров в Англию, для обозрения тамошних заводов и фабрик. Очень бы хотелось попасть в список, полагаю, к вашему слову прислушаются.

Паскевич внимательно оглядел меня тем взглядом, которым оценивал состояние войск перед маршем:

— В Англию, значит, не в Шампань, не к девицам, а к станкам и углю. Вы молодой человек наособицу, я давно это заметил. Что ж, похлопотать не трудно, список ещё не утверждён.

— Спасибо, Иван Фёдорович.

— Да пока не на чем, — он хитро, по-хохлацки, прищурился. — Поезжайте, смотрите, записывайте. Как вернетесь, не забудьте рассказать. У меня, знаете, свои интересы есть, не одной службой жив.

Ну вот и крючок на Паскевича. Преданность у военных ценится дороже денег, но с деньгами любая преданность крепче.

Составить список не успели ни то что до осени, а даже до зимы — выехали мы только в январе. Пакетбот вышел из Кале в начале десятого, к полудню я успел пожалеть о каждом съеденном за завтраком куске. Нога вдруг стала предательски требовательной к равновесию, невозможному на этой лохани, скрипевшей снастями при каждой волне. Попутчики-офицеры устроились в салоне с бутылками вина и обсуждали парижских дам с такой тщательностью, словно диспозицию перед сражением.

— Клянусь, у маркизы де Клермон талию можно взять в обхват пальцами, — доказывал штабс-капитан, не забывая держаться за кресло на особо крутых волнах.

Когда-то я пересекал «Канаву» за два часа без малейшей качки, зато с баром дьюти-фри. Здесь же меловые скалы Дувра показались часов через шесть-семь, а сам Лондон — через сутки; когда мы вошли в устье Темзы, я мечтал только о твердой земле.

Лондон, средоточие сокровищ и мировой торговли, встретил плотной серой взвесью над крышами, жуткой грязью и бесчисленными тележками угольщиков: горючего камня здесь жгли не в пример больше Парижа. Грохот экипажей по булыжнику стоял такой, что глушил мысли. Здесь все делали быстрее — шли, ехали, кричали, продавали и покупали. Скорость оборота довлела.

Посольство озаботилось снять нам комнаты неподалеку от Стренда, а через день представило принцу-регенту Георгу, настроенному в пользу России. Англичане вообще восхищались нашей славой и героизмом, в особенности их поразил пожар Москвы.

— Принц Трубецкой, рад вас видеть, — протянул мне вялую руку Георг, отекшее лицо его носило следы вчерашнего загула. — Чем я могу отблагодарить пленителя Макдональда?

— Хотел бы осмотреть здешние мануфактуры, Ваше Высочество. Текстильные, прежде всего, а также горные выработки, если возможно.

Регент взглянул на меня с вежливым недоумением, как на пожелавшего вместо партера сесть на галерку.

— Мануфактуры? — удивленно повторил он, будто впервые услышал это слово, и его припухшие веки широко раскрылись. — Что ж, я распоряжусь выдать вам рекомендательные письма, только знайте, что у нас хозяева сами решают, кого пустить к себе

Письма мне безотлагательно выправили в секретариате регента, не преминув напомнить, что вывоз машин и станков из королевства возможен только по специальному разрешению, в ином случае грозит огромный штраф.

То есть известный мне по учебникам британский протекционизм закрывал не только ввоз импортных товаров, но и весьма сужал вывоз средств производства. Значит, официальные каналы отпадали — кто будет ввязываться ради прихоти заезжего поручика?

Оставались деньги, знакомства и кривые ходы. Что в XIX-м, что в XXI-м веке механика та же: все равны перед законом, но некоторые, умеющие платить, улыбаться нужным людям и знающие лазейки, равнее.

У меня были письма от самого регента, несколько сотен фунтов, присланных для поездки отцом, и неплохая легенда — любознательный офицер устал от крови и заинтересовался вещами созидательными. Англичане любят чудаков, особенно иностранных, тем паче, если у чудака звучный титул и приличные манеры.

Мистер Хиберт, крупный торговец, к которому меня направили из секретариата, принял меня без промедления в солидной конторе у самой биржи. Отодвинув кипу свежих газет и засургученных пакетов со стола черного дуба, он выслушал мою просьбу и задумчиво покрутил в пальцах перо:

— Есть у меня компаньон, Джеральд Эштон, торгует хлопком и знает Манчестер, как свои пять пальцев. Я напишу ему, что вы человек благородный и любопытствующий, и уж никак не шпион французов. Уверен, он сможет устроить несколько визитов.