Не декабрист (СИ), стр. 7

Гарнизонный доктор, немолодой немец с припухшими веками, искренне пытался помочь — ну, как умел, но в конце концов обиделся и подал на меня рапорт: пациент не следует назначенному лечению и высказывает вздорные суждения.

А еще я писал письма — матери Сергея с уверениями, что все в порядке, отцу — больше о делах, видах на дальнейшую службу, желательности для окончательной поправки провести несколько месяцев в теплом климате. Дядюшке о том же, попутно интересуясь его знакомствами в военном министерстве. Управляющему в тверское имение — с просьбой подробно расписать экономику: сколько душ, цены на хлеб, недоимки, есть ли промыслы. Ответы шли ужасно долго, я складывал исписанные косым почерком с завитушками листы в портфель с вензелем Наполеона, добытый Митяем среди трофеев, и временами перечитывал, как в свое время отчетность Конторы.

К апрелю я уже одолевал с помощью трости версту и даже ездил верхом, хотя садиться и слезать приходилось при помощи Митяя. Тогда же пришла бумага из Петербурга: дядюшка выхлопотал мне отпуск.

— Митрий Данилыч! Собирай вещи, в Париж едем!

— Да как можно, батюшка, — обомлел Митяй, — там же Бонапартий!

— Собирайся, — с нажимом повторил я, — уже две недели, как Париж взяли. Заодно по германским курортам прокатимся.

В Париж я планировал успеть к подписанию мира с Францией, а в дороге обдумать дальнейшие планы.

Положим, комфорта я могу и в поместье добиться. Ведь сейчас, куда ни плюнь — золотые горы, если знать, как взяться. Да те же картошка, масло подсолнечное, сахар! Но свербила одна мыслишка: я же историю следующих двадцати лет любил и знал, могу способствовать ей много к украшенью! Тем более, что Александр как правитель — ни бе, ни ме, за что ни брался, почти все сумел прогадить. Это ж надо — назначить министром иностранных дел человека, открыто намеренного «направлять внешнюю политику России не иначе, как в согласии с интересами Польши»! А еще Аустерлиц с Фридландом, начатые и брошенные реформы, спиритизм⁈ Верно его Пушкин приложил — «плешивый щеголь, враг труда».

Братцы не лучше: что Константин с закидонами, что Николай со стремлением всех построить во фрунт. Инженер-то он неплохой, но косная и непрошибаемая российская бюрократия — в немалой степени его заслуга. И то, что в Крымскую войну мы оказались без союзников против почти всей Европы с Турцией в придачу — тоже.

Ух, как я раздухарился, когда понял масштаб задачи! Это же не сортир в особняке построить, это, почитай, весь мир в другую колею столкнуть! Уж Россию-то наверняка!

То ли эйфория подействовала благотворно, то ли лечение, но вдруг всплыла латынь, с длинными цитатами из античных авторов, и лицо гувернера, седое, с бородавкой у губы. И образ матери у рояля, с накинутой шалью, поющей по-итальянски. А в Бадене я поймал себя на том, что не хватаюсь за стенки и ремни тряской кареты, а держу равновесие рефлекторно, как положено здоровому человеку.

Графу Воронцову меня представили на третий день по приезду, в особняке штаба, где меж золоченых покоев в стиле ампир гуляли убийственные сквозняки. Его русский язык выдавал долгие годы жизни за границей:

— Помню, Макдональд. Рана?

— Гораздо лучше, ваше сиятельство. Хожу и езжу верхом.

Он чуть заметно кивнул и отпустил, весь разговор занял минуты три. Сухой и быстрый деловой стиль весьма мне импонировал, разительно отличаясь от принятого ныне в России.

На улице задувал сырой ветерок, тянуло старой гарью — за Монмартром еще не разобрали сожженные весной предместья. По узкой мостовой постукивали копыта разъезда. Парижане расступались, парижанки жеманно отворачивались, когда им подмигивали бородатые казаки. У афишной тумбы меня накрыло осознание: я здесь не победитель, не турист, а покупатель. Я смотрел на вывески торговцев и ремесленников, на чугунные решетки, видел не дровяной, а угольный дымок из труб, и прикидывал — кто здесь льет хорошую сталь? Как тянут проволоку? Во сколько обойдется переманить мастера? Где можно застать по воскресеньям студентов Политехнической школы?

— Что угодно господину офицеру? — квартирная хозяйка в аккуратном чепце встретила нас с Митяем настороженно.

— Вот наш билет на постой, а еще я бы хотел договориться о пансионе и кофе.

Небольшая сумма примирила вдову-булочницу с русскими:

— Располагайтесь, господа, у меня чисто, клопов нет.

Приличный особняк с лепниной, паркетами и зеркалами в рост весьма хорош, только для офицерского собрания мал. Духота и теснота в нем, как в метро (правда, последний раз ездил лет двадцать тому назад, или двести тому вперед). Тепло от восковых свечей и курительных трубок отступало перед густым и горячим ромовым духом: за столиком в углу сосредоточенно осваивали приготовление жженки.

Я ограничился бокалом вина, отошел к стене и затаился. Так удобнее: не надо лезть в общение, достаточно слушать. Треп и хвастовство раскрывают человека порой лучше, чем любое досье.

Разговоры вели строго по Киплингу:

Великие вещи, все, как одна:

Женщины, Лошади, Власть и Война.

Кто закрутил интрижку, кто продал коня, как государь смотрел на полк, надо ли восстановить Бастилию — последний спор было особенно громок, весел и не имел никакого смысла. Погуляв по залам и комнатам, я заметил у камина четырех офицеров. Говорил мой ровесник, чернявый и смуглый (точно видел его под Лейпцигом), говорил тихо, так, что остальные подались к нему:

— У него в конторе списки: кто где ночует, кто с кем ворует, у кого где родня работает или служит. Половина его людей сами были в каторге, потому знают, где искать.

— И что же, вор ловит вора? — фыркнул блондин-подпоручик. — Недостойно.

— Вспомните Ваньку-Каина, — возразил чернявый. — А недостойно, ежели полицмейстер не дает укорота разбойникам.

Я присоединился с разрешения чернявого, капитана Липранди. Лицо я удержал — фамилия часто светилась в книжках о следствии над декабристами. Через десять лет этот человек будет знать о тайных обществах едва ли не больше, чем они сами.

— Вы про господина Видока, полагаю? — спросил я. — Хозяйка моя поминает его в разговоре с восхищением и страхом.

— Лучшая аттестация для полиции, — слегка улыбнулся Липранди.

Прочие понемногу разошлись — выпить, закусить, метнуть банчок. Мы остались вдвоем, и я решил, что случай терять глупо:

— Позвольте вопрос, Иван Петрович. Вы здесь четвертый месяц. Что из здешнего, по-вашему, стоит того, чтобы везти к нам? Нет, не трофеи, а порядки, обычаи, способы делать дело?

— Счет, — он внимательно смотрел на меня. — Они все считают. Сколько в городе фонарей, сколько улиц вымощено, сколько людей бездельны. У нас начальники на вопрос о числе душ в уезде отвечают: много, оттого всякая наша мера наугад.

— А что здесь пустое?

— Речи, — он криво ухмыльнулся. — Говорят красиво и без конца. И у нас тоже начали.

— У нас?

— В иных кружках, князь. Сходятся молодые люди, пересказывают чужие мысли о свободе, пьют, плачут. Наутро никто не помнит, что решили, зато лакеи все слышали. Нет-нет, я не против мысли! — взмахнул он рукой. — Но мысль не должна стоить жизни двадцати человек, не сделав ни на грош пользы.

Мне хотелось сказать: дорогой Иван Петрович, все это очень плохо кончится, я всегда поражался, как взрослые, храбрые, неглупые люди ухитрились подготовить и провести дело настолько бездарно! Но сказал другое:

— Стало быть, по-вашему, польза считается, как фонари.

— Все считается, только счетчиков мало, — он смотрел сквозь меня, так смотрят, когда сверяют личное впечатление с тем, что уже знают о человеке.

Про мою рану и странности в лазарете он наверняка знал — слухи по армии ходят быстрее курьеров. И сейчас он прикидывал, что я за птица, если вместо женщин и лошадей спрашиваю о порядке управления:

— Вы, князь, задаете вопросы, как человек, которому нужен ответ. Это нечасто.