Не декабрист (СИ), стр. 6
— Лежите, лежите, — не допускающим возражений тоном скомандовал Паскевич и уселся на услужливо поданный лекарем деревянный стул с прорезанным в спинке сердечком.
Некоторое время мы молча разглядывали друг друга.
— Что же вы, душа моя, такую эскападу затеяли? — нахмурил густые брови Паскевич.
— Господин генерал-майор… — просипел я, едва не теряя сознания.
Но меня тут же прервал шепот адъютанта:
— Генерал-лейтенант, произведен за взятие Лейпцига.
— Поздра…
— Пустое, Сергей Петрович, пустое, — сердито отмахнулся Паскевич. — Но как же это вы решились, вопреки приказу? Ай-ай-ай, вы же знаете, что дисциплина — душа армии!
Я неожиданно покраснел и не знал, что ответить — какая эскапада? какой приказ?
— Добре, скажите, как вы себя чувствуете?
Услышав мое клекотание и хрипы, лекарь наклонился к уху:
— Руки и ноги целы, горячка понемногу спадает, Ваше Превосходительство!
— Выздоровеет?
Эскулап смущенно пробормотал:
— Его Сиятельство крепок здоровьем, но окончательный диагноз дать пока остерегусь, надо бы пару деньков обождать.
— Что же, не буду томить, — Паскевич повернулся на стуле и убрал правую ногу под него, звякнув шпорой. — По всему вы заслуживаете наказания и передачи в руки военного трибунала, но еще матушка Екатерина написала на реляции о Суворове «Победителей судить не должно».
Паскевич поднял руку, и адъютант вытащил из-за отворота мундира листок бумаги.
Паскевич кашлянул, адъютант вытянулся, его стойку повторил лекарь. Адъютант развернул листок и прочел:
— Известный по отличным заслугам своим на поприще военном, на поле сражения неустрашимостью и благородством духа, поручик князь Сергей Петрович Трубецкой заслужил любовь и уважение воинов. Ордена Св. Анны и Св. Владимира были лестными знаками благоволения императора российского. Ныне же, в деле при Лейпциге, он много содействовал в продвижении войск и во все время сражения служил примером отличной храбрости. Действуя же против возможной диверсии в отношении левого фланга дивизии, Его Сиятельство не устрашился выступить наперерез французскому отряду и пленить маршала Макдональда. Таковой ряд отличных достоинств Его Сиятельства побуждает меня испрашивать для него по справедливости заслуженное им награждение орденом Святого Георгия четвертым классом.
Широко раскрытыми глазами я смотрел на Георгиевский крест третьего класса, висевший на шее Паскевича, и чувствовал, что меня пробирает до печенок. Белая эмаль, Георгий Победоносец на розоватом фоне, потертый краешек самого креста, золотая проволока крепления к ленте в разрезе красного стоячего воротника, из которого торчит кончик нитки… Пышная, но слегка растрепанная в походах бахрома эполет, ношеный суконный мундир со следами утренней чистки, пуговицы с орлами. Невероятная, невозможная в галлюцинациях или в реконструкции плотность деталей, там все время вылезают или провалы, или нечто несродное. Вот как смотришь «Трех мушкетеров» с Боярским и все время ждешь, что в кадре окажутся наручные часы, ЛЭП или грузовик на заднем плане. А тут все одно к одному, все идеально в тему, все тронуто жизнью, никаких тебе красных трусиков, как в фильме «Холоп». Даже поведение и титулование в струнку.
Так что это не галлюцинация.
Это все настоящее.
Потом уже, задним числом я понял, что только контузия и отупляющее лекарство помогли мне не обосраться от ужаса осознания своего положения.
Но в пот бросило так, что лекарь обеспокоился и при всей субординации сумел донести до Паскевича, что сейчас мне трудно радоваться его реляции.
— Выздоравливайте, князь, — поднялся со стула генерал, — будьте благонадежны, что я непременно добьюсь для вас ордена.
Я прижался к подушке, но щеку кололо и пришлось с трудом подвинуться. Из грубой полотняной наволочки торчала травинка, то есть даже подушка аутентично набита сеном. Этого уставший мозг не перенес и погрузил меня в благотворное забытье.
Не знаю, сколько я так пролежал или проспал, серый свет за окном не позволял определить, день нынче, вечер или вообще следующее утро. Боль почти не донимала, из острой превратилась в ноющую и привычную. Муть из головы ушла, но некоторая заторможенность осталась.
Одна из кроватей пустовала и я перевел взгляд на оставшегося соседа, вроде бы капитана. Он заметил мой взгляд и буркнул:
— Господин майор всю ночь бредил, к утру кончился, вынесли уже.
Капитан перекрестился, пошарил глазами по углам и недовольно заметил:
— Даже икон нету, немчура, одним словом…
Поддерживать разговор не было никакого желания, я смежил веки и меня затопила безысходность: если я в 1813 году, то прощай, привычная жизнь! Прощай Контора, друзья, электромобиль, квартира, курорты, все развлечения, весь информационный поток, возможность за несколько часов оказаться в другом уголке мира, да почти все, что составляет жизнь человека XXI века!
Чуть не завыл в голос, но спохватился — нет, нельзя предаваться отчаянию, надо бороться! В конце концов, я же не электромонтажник, которому для реализации в профессии нужна колоссальная инфраструктура от электростанций до отверток-тестеров. Я же управленец, а принципы управления одинаковы независимо от века, так что можно обойтись пером и бумагой. В общем, надо устраивать свою жизнь.
Чтобы не отравлять душу сожалениями по утраченному, я принялся медленно соображать, сопоставляя свои знания и хаотично всплывающие чужие воспоминания. Судя по всему, тут в Битве народов случился несколько иной исход: вчерашний хозяин тела, в котором сегодня обосновался я, взял за жабры целого маршала. Хозяин этот — моя дальняя родня, Сергей Петрович Трубецкой, правнук грузинского царя и будущий «диктатор» декабристов. На Сенатскую он не явился и тем самым избежал виселицы, отделавшись каторгой и ссылкой в Сибирь. Больше я из его биографии ничегошеньки не знал.
Отец Сергея — Петр, а вот отчество? Его образ туманен, но я ощущал почтение и некую дистанцию. Мать? Любовь, теплота и ласка. Здешние друзья и сослуживцы? Бесформенная масса, в которой острой болью отозвался недавно умерший… кто? имя так и не вспомнил.
Надо вытаскивать из памяти детали жизни Сергея, но пока не очень получается. Мои собственные знания и умения все при мне, английский с французским, а вот насчет его пока неясно: немецкий и латынь проявляются отрывочно, наверное, придется учить заново. Так что его память дает пока только рефлексы и отдельные факты — не человек, а база данных.
Его надо встраивать в себя, использовать во благо. Например, не дать лекарю меня угробить — с гигиеной и санитарией тут швах, с методами лечения, надо полагать, тоже. Что еще? С княжеским титулом, орденами, связями и моими навыками есть все возможности сделать отличную карьеру, главное, не ввязываться в блудняк с декабристами. А карьера — это благосостояние, возможность устроить жизнь как можно комфортнее.
Только цель добиться комфорта слишком мелкая, мне размах нужен.
Глава 3
Как во городе то было во Париже
Но для начала надо забрать управление побитым телом, а то оно вело себя абы как: левая нога при опоре на нее норовила подвернуться, в боку каждый вдох отдавался тупой болью. Проковыляв всего десять шагов по дворику офицерского лазарета, я садился на скамейку утирать пот.
— Батюшка Сергей Петрович, не велено же, лекарь сказал лежать.
Вздрагивать при таком обращении Митяя, жилистого сорокалетнего мужика с небольшой русой бородкой, я перестал куда раньше, чем он при моих ответах с отчеством:
— Этот коновал, Митрий Данилыч, еще кровь мне пустить хотел. Давай-ка, разгони мне кровь…
— В баньку бы, да где ее найдешь в немцах… — и Митяй с причитаниями мял мне мышцы.
Массаж, с грехом пополам освоенный Митяем, упражнения, ходьба. Сначала вокруг дома, держась рукой за стенку — два, три, потом пять раз в день. Затем, с палкой до чугунной ограды и обратно, с остановками на скамейках. Никаких ртутных препаратов, сомнительных эликсиров и уж точно никаких кровопусканий.