Не декабрист (СИ), стр. 5
Точно, тут меня тряхнуло в первый раз — мне привиделись рукопашная вокруг, крики на русском, французском и немецком, запах гари… все реально, вплоть до брызг крови, прилетевших в лицо.
Меня передернуло и затошнило.
Отдышавшись, я вернулся к Тарле, но едва прочитал несколько абзацев, снова представил себе — а что можно было сделать лучше? Например, рискнуть Паскевичу, прорваться к штабу Ренье, пользуясь поворотом саксонцев? Нет, сражение и так провели фантастически успешно — многоязыкая армия наголову разгромила великого Наполеона! Но всегда есть возможность сделать чуточку лучше.
Со страниц вставали плотные колонны союзников у ворот Лейпцига, удирающие из города по единственной дороге французы, взрыв последнего моста, избиение отрезанного арьергарда, бегство Макдональда и Понятовского… А ведь их можно было пленить при чуть большем везении или риске.
Спал я плохо, несколько раз вскакивал, когда снились сражения. Что характерно — не как обычно во сне непоймичто, а гиперреально. С вывороченными штыком сизыми кишками, пробитыми картечью лицами, наваленными трупами, причем строго последовательно — построение, атака, рукопашная, сбор уцелевших.
С утра мутило, из-за привкуса крови в рту дважды чистил зубы, пару раз боковым зрением ловил неясное движение. В таком раздрае доехал до Москва-Сити, где в атриуме зампреда и меня встретил председатель правления крупного банка и сразу повел к лифтам, чтобы подняться в переговорный офис. Ушел вниз атриум с зелеными гирляндами, этажи и галереи и мы ступили на толстый ковер, укрывший весь пол бог весть какого этажа.
Глаза у меня разбежались почти сразу — по стенам висели гравюры, эполеты, старинные знамена…
— Да, — улыбнулся банкир, заметив мой нескрываемый интерес. — Грешен, собираю все, что связано с войной 1812 года.
— Небось, дорогое удовольствие? — зампред знал хозяина давно и мог себе позволить некоторую вольность.
— Не дороже денег. Вон, Алекперов свою нумизматику в музей превратил, Вексельберг яйца Фаберже вернул, а я вот… — он с гордостью показал на свою коллекцию, — все завещаю Бородинской панораме.
Пока они пересмеивались, я прилип к гравюрам с казаками, кирасирами и гусарами.
— Интересуетесь лошадьми?
— Он у нас кавалерист! — хохотнул зампред.
— Есть такое, — поспешил объяснить я. — Служил в кавполку, в Алабино.
Туда меня, вопреки маминым причитаниям, тоже устроил по своим связям отец, он считал, что отслужить надо обязательно.
— Так это ж мосфильмовский полк, — слегка разочарованно протянул банкир, — вы только в съемках участвовали!
У меня перед глазами тут же всплыл жеребец Мальчик, нос защекотал отчетливый запах конюшни. Но почему-то вместо сослуживцев, по большей части детей киношников и цирковых, в голову лезли окровавленные поручики и генералы в золотых эполетах.
— Нас всего четыре сотни осталось, а дел невпроворот, и боевую подготовку никто не отменял.
— И какая же подготовка?
— Верховой езде выучили, цирковые-то в седле чуть ли не с рождения. Еще гоняли по фехтованию, в основном шашкой, но всего пять-шесть приемов, чисто обозначить.
— А как же рубку снимали? — не унимался хозяин.
— С каскадерами или артистами.
Воспоминания о службе вызвали странное видение: я скачу на поле сражения среди солдат в киверах, казаков в папахах и кирасиров в блестящих нагрудниках. Нас косит картечь, конники богатырскими ударами разваливают противника до седла…
Мне опять стало дурно и я собрал все силы, чтобы не уплыть в обморок и загубить тем всю встречу. Вспоминал съемки, в которых участвовал полк — ничего похожего, только по ХХ веку.
Хозяин хитровато улыбнулся:
— К сожалению, у меня нет ничего, связанного с родом Трубецких, но, раз вы кавалерист, покажу жемчужину коллекции.
Зампред бросил короткий взгляд на часы, но банкир опередил:
— Пять минут, не больше. Пойдемте.
У меня уже кружилась голова от вида всех этих сокровищ, но когда он открыл сейф, вынул роскошную саблю и подал ее мне, я чуть не упал.
— Вот, сабля маршала Макдональда. Клинок немного сточен временем, но в целом сохранность отличная, если не считать потерю одного рубина с навершия рукоятки.
Зампред тихонько кашлянул, заметив, что хозяин увлекся.
— Все-все, уже заканчиваем.
Подрагивающей рукой я вытянул из ножен полоску синей стали с узорной насечкой, повернул все к свету… Прямой луч солнца упал на ножны, отразился от золотого шлема Минервы на декоративном щитке и ударил в глаза.
Да, вот после этого я ничего не помню…
Наверно, от перевозбуждения потерял сознание, вот меня и потащили в скорую!
От такого открытия я снова разлепил глаза и чуть не взвыл в голос: ну какая, бляха-муха, скорая?
Серенький рассвет еле-еле подсвечивал три кровати под низким потолком, обстановка никак не билась с ожиданиями, ну не бывает таких палат и приемных покоев.
Словно в подтверждение, вошел плотный мужик с засученными рукавами, в кожаном фартуке с бурыми пятнами. Спавший резво вскочил, с грохотом уронив табурет и заполошно зачастил:
— Господин лекарь, я…
Лекарь? Какой, к черту, лекарь? Да он больше на коновала похож!
Ни белого халата, ни стетоскопа, рожа красная, щетинистая, в обрамлении бакенбард.
И температуру он проверил рукой на лбу, а сердце и легкие слушал, приложив к груди ухо!
Следом он задрал мне веко, причем не слишком чистыми руками, но я промолчал — какой резон спорить с явной галлюцинацией? Мало ли что мне вкололи, надо просто подождать, пока приду в себя, а там видно будет.
Закончив с осмотром, так называемый «лекарь» солидно кашлянул и просипел:
— Ну что же, Ваше Сиятельство, состояние ваше внушает надежды на поправку, далее будем уповать на Господа нашего…
После чего поклонился и ушел, оставив меня в полном расстройстве мыслей.
Н-да, ходившая в Конторе шуточка в мой адрес «раздражает, когда разговор с тобой начинается не с поклона» воплотилась в довольно неожиданной форме.
Муть в голове так и не прошла, разглядывать окружающее я посчитал бессмысленным, да и темновато еще, так что попытался восстановить контроль над телом.
Руки двигались, но странно, будто и не мои вовсе. Голос хриплый, не поймешь чей, но это ладно. Пошевелил ногами, переждал стрельнувшую в боку острую боль, пошевелил еще раз, стиснув зубы — странное ощущение, что стал заметно ниже ростом.
Попробовал еще раз вспомнить вчерашний день, и тут чуть не сошел с ума: в голову полезли Никитка, Платов, Оржанский, да еще какой-то Митяй.
Кто все эти люди???
Ну ладно Платов, но остальные? В полной растерянности я попытался вычислить хотя бы Митяя и незнамо с чего уверился, что это мой бывший дядька, а ныне денщик, да еще приставленный ко мне отцом!
Интересными медикаментами меня лечат, если сознание такие фокусы… Во всяком случае, никаких дядек у меня не было и никакого Митяя отец приставить не мог. Но незнакомые детали и события все накатывали, спасло меня кормление из рук того же санитара с деревянной ложки. Полужидкая кашица, на вкус из гороха…
После кормления санитар (без каких-либо намеков на медицинскую униформу или хотя бы белый халат) утер мне рот тряпицей и перешел с следующему. Мне ничего не оставалось, как признать все происходящее побочкой от действия лекарств, но через полчаса пришлось мнение переменить.
В доме раздались четкие шаги, поднялась суета, прозвучал начальственный голос, лекарь со словами «Прошу, Ваше Превосходительство!» распахнул скрипнувшую дверь. Я лежал с закрытыми глазами и не собирался грузить мозг, уставший от калейдоскопа событий.
— Сергей Петрович! Князь!
— Ваше Сиятельство!
Глаза открылись, и я снова подивился вывертам: передо мной стояли двое, один смутно знакомый, а второй — в чистом виде портрет из Военной галереи Зимнего. Вернее, изображенный на портрете знаменитый полководец Иван Паскевич, только чуть моложе. Тело само дернулось встать и вытянутся во фрунт, но не смогло.