Не декабрист (СИ), стр. 50
Стеше пришлось повозиться, прежде чем она наловчилась менять направление, а вот Петька освоил кубики за вечер. Строит он не строил, а просто колотил их друг о друга и веселился необычайно. Особенно когда из двух кубиков случайно получилась кривая башенка — и это принесло мне столько радости, сколько никогда не приносили пуды угля или проценты прибыли.
Коляску с Петькой опробовали во дворе, седок вцепился в плетеные борта и визжал от восторга при каждом повороте. Колеса не скрипели, ось держала, рессора смягчала каждую выбоину. От прогулок во дворе перешли к выездам — Фома, души не чаявший в младенце (а, может, заодно и в Стеше), грузил весь бивуак, как он выражался, в пролетку и вез за город или в сад. Песок на ободах напомнил мне про песочницу, которую тут же принялись строить слуги, а жестянщик и краснодеревщик получили еще заказец — на детское ведерко и лопатку.
Для первого выхода Петра в свет выбрали Аничков сад и там, едва стоило выгрузить все наше богатство, вокруг бонны и Стеши собралась куча нянек и гувернанток.
Коляску крутили, щупали верх, ахали над ведром и совочком и пришли к заключению, что все, верно, из самой Англии выписано.
Дети, на краткий миг лишенные благодетельного присмотра, сгрудились у края песчаной дорожки, наблюдая за Петькиными манипуляциями. Карапуз примерно того же возраста потянулся за ярко-красным совочком, Петька на отдал, карапуз плюхнулся на попу, сгреб обеими руками песок и с обиды запустил сыну в лицо.
Рев поднялся такой, что с веток снесло голубей, а к окнам присунулись любопытные лица. Стеша кинулась к трущему глаза Петьке, бонна тоже, к карапузу метнулись другие, все разом заговорили, перебивая друг друга, вокруг заметались еще две или три няньки. Разумеется, боле ни о каком гулянии речи не шло, Фома сгреб всех в охапку и умчал домой.
Глаза промыли теплой водой, Петька похныкал еще недолго, но, накормленный и утомленный событиями, заснул. После обеда, когда я по обыкновению садился за письма, заглянула Софья, бледная и встревоженная.
— Серж, — она плотно прикрыла за собой дверь, — тебе лучше сесть.
— Я и так сижу, — от такого захода в животе все свернулось в плотный комок.
— Мальчик, что кидался песком… — Софья замялась.
— Что с ним?
— Великий князь Александр Николаевич, — выпалила Соня и, будто мне мало, добавила, — Петя, кажется, успел его ударить, прежде чем бонна растащила.
Бляха-муха.
В мое время это бы послужило поводом для шуточной гордости — как же, побил самого будущего императора! Но здесь, в 1819 году, мне стало совсем не до шуток. В Петербурге забывают редко и неохотно, особенно когда есть кому напомнить, а недоброжелатели у меня прибавлялись быстрее, чем союзники. Три года выверенной игры, тихих союзов, аккуратно расставленных людей — все это могло пойти прахом не из-за дуэли, интриги или неприязни Аракчеева, не из-за доноса купца, а из-за жестяного ведерка и совочка.
— Ничего, ничего, это же дети, — утешал я Соню, а внутренности крутило знакомое с детства чувство, когда ты упорол громадный косяк, исправить ничего нельзя, а родители уже все узнали.
Не успел я толком собраться с мыслями после ухода жены, как в дверь кабинета без стука всунулся красный и взмокший, словно за ним гнались, Фома:
— Ваш-сиясь, — он поперхнулся титулом, которым обычно пренебрегал, и махнул рукой в сторону передней. — Там! Там Николай Павлович!
В доме уже гулял ураган «начальство явилось без предупреждения»: хлопнула дверь, взвизгнула горничная, пробежал камердинер.
Если Петя действительно успел вломить Александру, то разговора по-хорошему можно и не ждать. Пенза в этот момент выглядела весьма предпочтительно; случались в нашей истории ссылки и подале, и по меньшим поводам.
Николай, высоченный молодец двадцати трех лет с раскрасневшимся лицом, поднимался по ступеням парадной лестницы, я едва успел встретить его на верхней площадке:
— Ваше Императорское Высочество…
— Полноте, князь, — по его тону и не поймешь, чем все обернется. — Я к вам без церемоний, по-соседски. Мне доложили о происшествии…
Ну вот и все. Карлук под Иркутском — неплохое место, надо проситься туда.
— Александр у меня, видно, в деда пошел, чуть что не по нем, сразу в драку! — Николай усмехнулся. — Вы уж простите его.
Я выдохнул так, что чуть не сдул гостя:
— Ваше Императорское Высочество, право, не стоит беспокойства. Дети есть дети, к вечеру уже и забыли.
— Без титулов, Сергей Петрович. А покажите-ка, из-за чего весь сыр-бор, а то мне такого наговорили…
Дверь в детскую я открывал подрагивающей рукой. Виновник торжества сидел на ковре и с упрямым сопением безуспешно пихал деревянный треугольник в круглое отверстие сортера.
Николай Павлович обвел глазами полки:
— Интересно. А солдатики? Я своему уже пушку заказал оловянную.
— Будут и солдатики, дайте срок. Кубики же и пирамидки не забава пустая, тут дитя учится различать цвет, форму, потом и счет легче даваться будет.
Николай присел на корточки рядом с Петей и подвинул к нему квадратный брусок.
— А ну, князь, попробуй этот.
Петька деловито взял брусок, повертел и отправил его точно в квадратное гнездо. Николай Павлович довольно крякнул:
— Хитро придумано. Пожалуй, себе закажу такое же.
— Сочту за честь прислать готовое, Николай Павлович.
Прорезыватели для зубов из слоновой кости, перламутра и коралла Николая не удивили, погремушки тоже, таких в богатых домах много. А вот отшлифованные и натертые воском до полной гладкости деревянные игрушки заинтересовали.
А еще его заинтересовала Софья — я представил жену, она присела в реверансе (фрейлинская школа никуда не делась), но Николай задержал на ней взгляд дольше, чем того требовала учтивость — скользнул от лица к стану, задержался, отвел глаза с заметным усилием.
Когда великий князь уже прощался, Фома выкатил по моему приказу вычищенную детскую коляску с набором кубиков, пирамидкой и теми самыми совочком с ведром.
— Прошу, примите в подарок для Александра Николаевича, от Петра в знак мира, так сказать.
Николай Павлович рассмеялся, искренне, по-молодому, велел адъютанту принять подарок и, уже сходя с крыльца, обернулся ко мне:
— Заезжайте как-нибудь запросто, князь.
Глава 18
Дайте мне точку опоры…
Малоприятное петербургское лето соскользнуло в еще менее приятную осень, но гуляния в Аничковом саду не прекращались, разве что пришлось снабдить выездную команду французскими зонтами из промасленного шелка.
Дети играли, если позволяла погода, или пытались общаться, сидя в колясках — мне, разумеется, сразу же сделали второй экземпляр. После чего игрушки и коляски зажили собственной жизнью, распространяясь по семьям аристократии со скоростью лесного пожара.
В конце августа краснодеревщики, лозоплеты и колясочники, которым я все это заказывал, явились с подношениями:
— Ваше сиятельство, Сергей Петрович, примите, батюшка, от чистого сердца по случаю дня ангела! Век за вас Бога молить будем!
— Спасибо, молить-то за что?
— Так заказов с вашей легкой руки невпроворот, все такое же хотят!
Мастеровые ушли, у Петьки в детской прибавилось игрушек хай-класса, но история получила внезапное продолжение. Няньки при встречах в Аничковом судачили обо всем, пересказывая все новости, Стеша помянул мой день ангела, следом они с Александровой нянькой обсудили свои именины, а потом взялись за подопечных. Тут-то достоянием общественности и стал факт, что оба мальчика родились в один день.
— Это, Сергей Петрович, добрый знак, — приветствовал меня при следующей встрече Николай. — Не иначе, нашим сыновьям суждено быть друзьями.
Что ответить, сразу и не сообразил, ограничился поклоном.
— А что, князь, у вас на юге? — без всякого перехода огорошил Николай.