Не декабрист (СИ), стр. 49

— Дела, — угукнул я, не поднимая головы. — Государственной важности.

Она подошла ближе, заглянула через плечо, замерла — а у меня на лицо наползла дурацкая улыбка, давно я так не веселился над бумагой.

— Что это? — в ее голосе прозвучало жгучее любопытство.

— Игрушки для Петьки. И коляска для него же.

Жена по-хозяйски устроилась у меня на коленях, отчего полы халата распахнулись и дали мне доступ внутрь, к тонкой ночной сорочке, под которой таились мягкие и теплые сокровища. Не обращая внимания на мои эволюции, Соня взяла лист и внимательно рассматривала мои каракули:

— Буквы на кубиках — это хорошо придумано. А это что за кольца?

— Пирамидка. Берешь самое большое кольцо, надеваешь на стержень, потом поменьше, потом еще меньше, до самой верхушки. Петька научится различать цвет, размер, порядок.

— Откуда ты это взял? — в ее глазах мелькнуло не то чтобы подозрение, но удивление на грани оного.

— Видел в Англии. Или в Париже. Нет, в Англии, запомнилось.

Соня давно привыкла принимать мои полуответы за данность и вернулась к листу.

— А вот это, — она ткнула пальцем в угловатый набросок, — что такое?

Тут я замялся, хотел-то изобразить простой конструктор, да как его сейчас сделать? Вышел набор из досочек, колес, брусочков с отверстиями, куда можно вставлять деревянные оси и штифты. IKEA, прости господи. Может, мастер еще чего подскажет, пазы или шипы, я же не знаю, что у него за возможности, какие допуски.

— Набор такой, можно собрать тележку или башню, пушечку или человечка.

— Тогда надо еще польские берки.

— Бирюльки, что ли? Можно, только крупные, а то в рот потащит.

— Новое предприятие, — не удержала смешинку Соня. — «Князь первой гильдии Трубецкой, детские забавы прямиком из Парижа».

— А что, откроем мануфактуру, да вместо того, чтобы наш лес на корню сбывать, будем продавать в сотни раз дороже, лавку заведем в Гостинном дворе, в негоцианты выйдем.

Мы рассмеялись вместе и она, наконец-то, обратила внимание на мою руку под халатом.

— Завтра же распоряжусь насчет мастера, — это были ее последние внятные слова, дальше наш вечер прошел под стоны и охи.

На Офицерской завели карту губерний Новороссии — ту самую, выделки офицеров Генерального штаба. Все-таки служба в Свите по квартирмейстерской части имеет свои прелести, кроме ношения треуголки «с поля» — носившие ее «по фронту» подвергались этому самому фронту во все более изощренной манере, «доходящей до акробатства», как писал мне Паскевич. «Что сказать нам, генералам дивизий, когда фельдмаршал свою высокую фигуру нагинает до земли, чтобы ровнять носки гренадер? И какую потом глупость нельзя ожидать от армейского майора?»

Обработанные опытнейшими чертежниками, синели извивы Днепра, Донца и Дона, серело громадное пятно Каменноугольного бассейна, рдели точки вокруг Кривого Рога. А еще Смела, Балаклея, Таврия, Холодный Яр и многие другие имения членов общества или отданных нам в управление.

Под масляной лампой с зеленым тканевым абажуром лежала стопка листов — отчеты из Твери, Смоленска, Ярославля, Пскова, Новгорода, сцепленные канцелярскими скрепками первого образца. Не слишком удачными, но все-таки, уж больно много неудобств я испытывал без привычных канцелярских принадлежностей, вот и начал понемногу, с папок да скрепок.

Рюмин по обычаю пришел первым и хотел устроится на свое место у окна, слишком крепко сидело в нем чувство сословной дистанции, как можно-с купеческому сыну с князьями и графами? Нет, с вами, Сергей Петрович, мы давно знакомы, но остальные? Вот это жесткое до жестокости разделение на классы и страты пугало как бы не больше, чем крепостная зависимость.

Но сегодня он сидел во главе, сегодня собирались по большей части вызванные приказчики из разных дел, из разных губерний и вообще очень разные. Шебутной, несмотря на возраст, ярославец от Кондрашова, сухой до презрительности немец из Смелы, новенький из Пскова, придавленный свалившейся на него ответственностью.

Разросшиеся проекты, все время пускавшие ответвления новых отделов и направлений, требовали реорганизовать корпорацию, к чему я приступил в двояких чувствах: с одной стороны, корпоративное управление — моя специальность и двадцать лет опыта, а с другой черт его знает, как обернется в этом веке.

Митяй внес самовар, всем разлили чай — вино потом, если все сложится, сейчас нужна трезвая голова. Начал Рюмин:

— Господа, у каждого из нас свой барин или хозяин, у кого-то его сиятельство Сергей Петрович, граф Воронцов, генерал Паскевич, купец Кондрашов и другие. С первого взгляда это разные хозяйства, разные отчеты, но мы знаем, что все друг с другом связаны сотнями нитей. Уголь с Кальмиуса топит заводики по всей Малороссии, туда же свозят свеклу, деньги от сахарной торговли идут на расширение ткацких мануфактур и так далее. Но все это нигде целиком записано не было, отчего с каждым месяцем держать в голове сложнее и сложнее.

Ярославец переглянулся с немцем, но промолчал — дело серьезное.

— Итак, господа, мы сводим все дела воедино. Обойдемся без бумаг, уговор, как говорится, дороже денег. Собственность останется за хозяевами, но распоряжаться общей кассой, намечать перевозку товаров, вести закупки должно из одного места. Так мы сможем решать в общую пользу.

— А хозяин, стало быть, послушается, — негромко заметил управляющий Паскевича.

— Хозяин остается хозяином, — вступил я на подмогу Рюмину, — и с каждым из них я предварительно договорился. Если у кого есть сомнения — спросите у них напрямую, они подтвердят. И если кто из них захочет потом наше устроение покинуть, никого неволить не будем.

— Да кто ж захочет-то? — удивился смоленский. — Прямая выгода ведь, а в одиночку расходы сразу увеличатся, и как бы не вдвое.

В печке-голландке громко стрельнули дрова, все вздрогнули, Митяй полез шерудить кочергой.

Рюмин сделал глоток чая и неторопливо продолжил:

— Я перепроверил цифирь за весь прошлый год, каждый считает прибыль и убыток отдельно. А в целом никакого убытка нет, просто деньги лежат не там, где нужны.

— Это как? — покраснел от собственной смелости псковский.

— Вот у тебя четыре кармана, в каждом сто рублев, всего четыре сотни, так?

— Ну…

— Ты из одного кармана взял полста, положил во второй, а из третьего все сто и положил в четвертый. Так у тебя получится, что два кармана в убытке, хотя ни одного рубля не потрачено, — а красиво Рюмин объяснил, что называется, на пальцах, псковский аж просиял. — Поскольку я все дела разом вижу, Сергей Петрович предложил, а хозяева утвердили меня на должность распорядителя и согласователя.

— С сегодняшнего дня все отчеты, все заявки на деньги, все споры между имениями — к господину Рюмину.

— А коли неправо рассудит?

— Тогда через хозяина в общий совет.

— По инстанции, — щегольнул иностранным словом ярославец.

Еще час или два уговаривались о деталях, но в целом все новую форму приняли. Вот эти разные люди, немец в строгом сюртуке, прокаленные южным солнцем управляющие, ярославец рубаха-парень, и есть, как бы пафосно это не звучало, ядро будущей страны, сколоченное за три-четыре года из горстки знакомств, отрывочного послезнания и счастливых случайностей. А все остальное — только обеспечение этого ядра, силовая поддержка и дымовая завеса.

— Стало быть, решено, — в глазах Рюмина, на самом донышке, играло торжество младшего сына, обскакавшего родителя.

Краснодеревщик, несмотря на похвальбу, выполнил заказ не сразу, почти два месяца убил, прежде чем вышло потребное: то кубики слишком занозистые, то кольца на стержень только с молотка и налезают. Но ничего, с помощью волшебных пенделей, доброго слова и золотого полуимпериала, получилось желаемое — крашеные в яркие цвета игрушки, крупные, с выжженными или наведенными буквами и картинками.

С коляской, наоборот, все получилось с первого раза: лозоплет сделал корзину, экипажный мастер подивился, но построил откидной верх, кузнец спроворил рессоры и колесный ход. На мой взгляд — килограммов двадцать пять, но Стеша катала ее без проблем, конечно, если оси не забывать мазать.