Не декабрист (СИ), стр. 4

Да слышу, слышу, только рот пересох и не открывается. Словно наждаком внутри выстлали и глотку дерет невыносимо. И руками пошевелить не могу, и запахи странные, так медики не пахнут. Чем же это так смердит? Кислятина какая-то…

— Князь?

Да что ты пристал, князь да князь! Видишь, не могу, я ответить, просто не-мо-гу. И что делать не знаю. Стоп, как это не знаю? Коллега, мастер спорта по альпинизму мне подарил прекрасную максиму — если не знаешь, что делать, стой и ничего не делай, тебя спасут. Ну, в моем случае — лежи. Вот и буду ждать улучшений.

«Ай, бляха-муха!» — взвыл я мысленно.

В боку дернуло так, что искрами из глаз я чуть повязку не прожег. Да что ж такое…

Боль снова накрыла, я не удержался и застонал. Вокруг поднялась невидимая суета, меня приподняли, разжали зубы металлическим предметом и влили в рот отдающую спиртом горечь.

— Горячка… — произнес незнакомый голос. — Держитесь, Ваше Сиятельство, сейчас боль ослабнет…

Голоса звучали, как через несколько подушек, боль почти полностью глушила восприятие, но мало-помалу отступала.

— … Si vous n’avez rien de mieux, а faire, mon prince, et si la perspective de passer la soiree chez une pauvre malade ne vous effraye pas trop, je serai charmee…

Господи, еще и французский полез… Причем странный, я знал малость другой…

Но удивлялся недолго, мозг постепенно отключился, и я провалился в мягкую темноту.

Пробуждение не принесло ничего нового, боль не ушла, но стала тупее, зато немного вернулась подвижность рук.

Я медленно ощупал себя, бинты, повязку на глазах и с грехом пополам снял ее.

Лучше бы я этого не делал…

Слишком уже окружающая обстановка отличалась от привычной.

Углы тонули во мраке, стены и потолок дощатые, запах кислый. Из всего освещения — свечка в неказистом поставце, у которого, уронив голову на стол, спит мужичок в нательной рубахе…

Санитар?

Но ложе мое на больничную койку не сильно похоже — не знаю я таких стационаров, чтобы кровати из дерева, а стены и потолок из досок.

Здорово, значит, меня приложило, если до сих пор такое мерещится. Интересно, что это все-таки было?

Надо бы перебрать весь вчерашний день с утра до вечера, может, и всплывет причина…

Проснулся, размялся, помылся, вызывал клининг для генеральной уборки и поехал в Контору, как все мы называли нашу госкорпорацию. Попал я в нее отцовскими молитвами, сразу же после окончания Вышки, где на мою фамилию особо внимания не обращали.

Князья Трубецкие почти все либо полегли во время Гражданской, либо умотали подальше, остался только прадед, книжный червь, библиофил и букинист. Сидел тихо, работал в Румянцевской (потом Ленинской) библиотеке, что Сталин помер, узнал только в 1955 году и так удивился, что помер сам.

Дед карьеру построил по инженерной части, вплоть до главного технолога на номерном заводе. Отец… для шестидесятников молод, для поколения Перестройки стар, сформировался в Застой, когда для сколько-нибудь приличной жизни приходилось изворачиваться. Вот он и выучился договариваться, пробиваться, доставать, умалчивать о плохом и выпячивать хорошее. Но ума у него не отнять, да и мне он сумел передать многое. В мутной воде девяностых отец себе рыбу не выудил, а вот меня таскал за собой повсюду и знакомил, знакомил, знакомил — балы, лакеи, юнкера… Из неведомых щелей полезли тогда остатки русской аристократии и кинулись создавать дворянские собрания, герольдии, общества ревнителей памяти Государя и даже императорскую свиту. Куча фриков и самозванцев, в которой попадались истинные бриллианты — чудом уцелевшие потомки знаменитых российских фамилий.

Мама только вздыхала и закатывала глаза, но, когда отец отправил меня учиться танцам и французскому, неожиданно поддержала. Школу (даже не лицей и не гимназию, но точно выше среднего уровня) я закончил весьма прилично, еще до всяких ЕГЭ. Не медалист, но всего три четверки в аттестате, так что поступил в Высшую школу экономики без проблем. Мама хотела на юридический, но отец настоял на факультете управления.

А как закончил — взяли в корпорацию «свадебным генералом», как специалист я в тот момент ничего не стоил. Но в моде были имперские ресентименты, к тому же при переговорах в Европе наличие в делегации Бобринских, Лобановых-Ростовских или Фальцфейнов очень прибавляло солидности.

Норникель тогда целого наследника-цесаревича ухватил, Георгия Романова. Довелось с ним пересекаться на форумах разных, к тому же мы почти ровесники. Так-то он, если по гамбургскому счету, Гогенцоллерн, но уж больно его матушке в царицы хотелось. Сам же Георгий к своему титулу (который многие не признают и оспаривают) относился с некоторой иронией, считая родительское поведение безобидной блажью.

Нашей Конторе пришлось ограничится князем Трубецким в моем лице, зато самым настоящим, не подкопаешься. Но работа мне понравилась и я впрягся серьезно, учился, набирался опыта, делал карьеру. За двадцать с хвостиком лет дошел почти до самого верха — выше только председатель совета директоров и его замы. По ходу сколотил свою команду и вошел с ней в чужую, интриговал, доказывал, что не только титулом ценен, кое-что умею.

Рабочий день прошел тихо, всего одна команда сверху — завтра с зампредом на встречу в Москва-Сити. Совсем непонятно, с чего меня шарахнуло. Может, инсульт? Не успел я как следует перепугаться, как понял, что обе руки двигались нормально, язык шевелился и влево, и вправо. Выдохнул, вернулся ко вчерашнему дню.

На вечер никаких мероприятий не намечалось, спокойно доехал домой, разогрел оставленный домработницей ужин, после которого пощелкал пультом, ничего не выбрал и завалился на диван читать Тарле.

В школе, когда проходили восстание декабристов, одноклассники ужасно развеселились, выяснив, что я — не просто однофамилец, а родня несостоявшемуся «диктатору» Сергею Трубецкому, и впредь дразнили не «князем», а «диктатором». А я проникся, много чего прочитал про декабристов и мало-помалу пришел к выводу, что свой шанс они бездарно профукали. Это же надо — неподвижно стоять несколько часов в тот момент, когда все решает быстрота и натиск!

От декабристов мои интересы перешли на Пушкина, с Пушкина — к наполеоновским войнам, оттого академика Тарле я перечитывал с удовольствием. Специалистом по эпохе или особым знатоком я не стал, хотя были мыслишки податься в реконструкцию, но как раз тогда декларировали курс на импортозамещение и пришлось выбирать, куда погружаться: в хобби или работу.

Так что осталось только чтение, документалки и дикий ржач над художественными фильмами, особенно последнего извода. А еще любимое со школы развлечение — представлять себя на месте действующих лиц, пытаясь найти для них способы действовать успешнее. Кстати, неплохой навык оказался в корпоративных делах, когда смотришь на задачу отстраненно, как бы из будущего.

Вчера я открыл книгу на страницах про Битву народов и сразу меня охватило то радостное чувство, когда читаешь о великих победах предков — Румянцева, Суворова, Кутузова, Дибича, Паскевича… С каждой строкой уходили из меня усталость и неуверенность, наполняла эйфория… Но много хорошо тоже нехорошо, я отложил книгу и подошел к окну. Вокруг стояли и строились жилые высотки, по широким дорогам за рядами деревьев катились сверкающие лаком автомобили. Жизнь кипела, и она во всем отличалась от той, когда элита, подтверждая свое право на это звание, не просиживала штаны в кабинетах, а шла впереди полков со шпагами в руках. Как под Лейпцигом, где дрались многие из тех, чьи портреты висели в Военной галерее, моем любимом зале Зимнего дворца. Я каждый приезд в Питер специально выкраивал час-другой, чтобы посмотреть на эти лица, представить, как они водили своих солдат в рукопашную, как брали крепости и не сдавали бастионы. А сейчас бой превратился в соревнование роботехники, главные битвы ушли в радиоэфир.

Было, было нечто в том, чтобы идти грудью на штыки, упиваясь остротой мгновения, глохнуть от гула орудий и рева пехоты, драться клинок в клинок с противником и раз за разом выходить победителем. А мы лишились того самого «упоения в бою и бездны мрачной на краю»