Не декабрист (СИ), стр. 48

Очередь из кавалеров во фраках и мундирах выстроилась к Соне сразу же, как только мы вернулись на место и она, смеясь, отпустила меня бродить с бокалом в руке и делать серьезное лицо при пустейших разговорах.

В Помпейском зале тренькало фортепьяно, а над зеленым бархатом кресла возвышалась уже редеющая шевелюра Жуковского. Напротив него сидел незнакомый мне темноволосый человек, белый крахмальный воротник его залезал прямо на узкие бакенбарды.

— Это кто там с Жуковским?

Знакомец посмотрел на меня с некоторым удивлением:

— Скарятин…

А на мое непонимание дополнил шепотом:

— Убийца Павла…

Ого, я знал только про графа Палена, причастность Александра и британские уши, торчавшие из всей этой истории. Так что не упустил возможности просветиться и переместился ближе.

— Яков Федорович, — приходилось напрягаться, чтобы услышать Жуковского, — давно хотел спросить вас. Как все случилось? Тогда, 11 марта?

— Да просто, конногвардейцев и часть преображенцев сняли с караулов, заменили семеновцами батальона Его Высочества Цесаревича.

— И что же, среди них никто не поднял тревогу?

— Как же, пытались, да их офицеры, что с нами в деле были, успокоили. Потом обхитрили камер-фурьера, он отпер спальню, в которой нашли пустую постель. Граф Беннигсен приказал искать, нашли Павла, потребовали подписать отречение. Дальше крики, ссора и рукопашная, граф стребовал мой шарф, им и задавили.

Жуковский помолчал, переваривая — человек, который убивал императора, говорил об этом из ряда вон событии просто, даже равнодушно.

— Вы не жалеете?

— Жалею? Нет, Василий Андреевич. Не стану врать, иной раз заснуть не могу, думаю да вспоминаю… Но жалеть — нет. Он правил бы еще лет десять, если не больше, и что бы он сделал с нами и государством за такой срок? Гвардия трепетала от одного слуха о грядущих арестах, ссылки и опалы происходили по ничтожнейшим поводам.

Жуковский слегка покрутил головой, то ли удивляясь, то ли не соглашаясь:

— Цена слишком высока, Яков Федорович. Даже если дело оказалось правым, о чем я не берусь рассуждать, кровь все равно запятнала нынешнее царствование.

— Когда готовят омлет, разбивают яйца, — дернул щекой Скарятин, — Не нам судить о цене, но успокоение настало.

Судя по всему, за восемнадцать лет Скарятин выстроил вокруг себя стену из оправданий, разговор мог бы продолжаться долго, грея мои уши. Но тут в залах произошло движение, гости волной поднимались из кресел и поворачивались к дверям, разговоры замолкали, звякнул слишком поспешно отставленный на поднос бокал…

Александр вошел плавно, в генеральском семеновском мундире с пышными эполетами, со звездой ордена Андрея Первозванного и небольшой колодкой прочих наград. Вошел, сверкнул прикрытой взбитыми кудрями плешью, обвел залу взглядом и…

На Скарятине он задержался не дольше секунды, может, двух, но узкие губы государя дрогнули.

Скарятин несуетливо поклонился, строго по этикету.

Александр продолжил движение без остановки.

— Прекрасный вечер, не правда ли, господа? — обратился он по-французски ко всей зале разом.

Через несколько мгновений он, обронив на ходу пару ничего не значащих фраз, так же плавно вышел, будто и не видел, как убийца его отца беседует с воспитателем великих князей.

Наутро, вернее, ближе к полудню, я послал Фому доехать до Липранди и пригласить на разговор. Иван явился в кофейню сразу же и взял быка за рога, даже не сняв шинель:

— Решил?

— Решил, их союз не трогать, пусть живет себе.

Липранди сподобился снять шинель, присел и стянул перчатки, вытащил карандашик с записной книжкой.

— Теперь о людях. Никита Муравьев сам по себе, его не перетянешь, младший брат ему в рот смотрит, тоже отпадает. Якушкина можно попробовать…

— У него именьице под Смоленском и мысли насчет освобождения крестьян.

— Вот и отлично, подойти с разговором по хозяйственной части, если заинтересуется — пригласить в общество.

— Пестель?

— Нет, разве что присмотреть за ним, желательно вблизи.

Иван почесал карандашиком за ухом:

— Расходы.

— Покрою. Теперь Рылеев… Я поговорю с Мордвиновым, думаю, старик и сам обрадуется пристройству способного малого. А то, знаешь ли, стишки дело хорошее, но безденежное.

— Кстати, Сергей Петрович, мы на «ты» не переходили, — глаза Липранди в кои то веки смеялись.

— Так за чем дело стало? А, шампанского нет… Тогда можем кофе на брудершафт выпить.

Первый раз я видел, как Иван смеется — широко, от души, откидываясь на спинку кресла и хлопая ладонью по подлокотникам. И то дело, сколько можно ходить застегнутым на все пуговицы, надо эмоциям выход давать.

Отсмеявшись, он вернулся к записям и уточнил задачу:

— А прочие?

— Хотелось бы, да сам знаешь, силенок маловато. Буде получится по случайности, так хорошо, а нарочно не надо.

Странички из записной книжки вернулись к хозяину, Липранди допил кофе и откланялся.

Все, решение принято, настроение сразу пошло вверх и не оставляло меня весь день. Вечером, дома в кабинет заглянула Стеша с Петром на руках, завидев меня над бумагами, хотела было уйти, но Петька завозился, потянул ручки, сжимая и разжимая кулачки.

— Батюшка ваш заняты, Петр Сергеевич, не балуйте, — заворчала нянька.

— Стой, неси сюда.

Сын улегся на сгиб локтя и привычно вцепился в свитский аксельбант. Вот кому хорошо — не знает ни про виселицы, ни про экономику. Как там, в ненаписанном еще у Пушкина?

Да будут ясны дни твои,

Как милый взор твой ныне ясен.

Меж лучших жребиев земли

Да будет жребий твой прекрасен.

Петька задремал от покачивания, Стеша тихонечко его забрала и вышла. Пушкин же остался со мной, вернее, его ядовитые эпиграммы, парой строчек он мог навеки пригвоздить любого. Интересно, а про меня напишет? Вон, Воронцову-то как досталось, чем я хуже? И все, доносы и рапорты лягут в архивы, там истлеют и обратятся в пыль, а эпиграмма звучит хлестче любого доноса, а уж запоминается в тысячи раз крепче.

От таких мыслей желание ковыряться в отчетах и цифрах пропало, я бездумно возюкал карандашом по бумаге, а потом вспомнил про игрушки. Петьке почти год, и за все это время я максимум укачивал его на руках, все остальное — деньги, кормилицы, доктора, няньки, распоряжения прислуге. В XXI веке, будь у меня ребенок, первым делом полез бы в интернет искать, какие игрушки нужны годовалому для развития.

Тут, конечно, интернетов и детских миров не водилось в принципе, зато имелись прекрасные мастера, делавшие такую красоту, что ей восхищались не одну сотню лет, и сколько еще будут.

Карандаш прошелся по бумаге, изобразив кубики — сперва простые, с закругленными ребрами (отметил, что из твердого, шлифованного до гладкости дерева). Потом сложнее — треугольники, цилиндрики, брусочки, кубики с буквами и цифрами. На следующем листе выросла пирамидка из разноцветных колец, нанизанных на стержень, тоже не бог весть какая хитрость. Еще на одном — простенький сортер с полудюжиной отверстий и фигур.

Под конец дошел до сурового хай-тека, до детской коляски. Таковые в природе существовали, но какие! По сути, уменьшенные копии «взрослых» экипажей, тяжелые настолько, что в них приходилось впрягать пони или, на крайний случай, крупных собак. Я же рисовал плетеную корзину со складным верхом из ткани или тонкой кожи, на маленьких рессорах. Тоже не слишком легкое изделие получится, ни алюминия, ни пластиков в помине нет, но с таким вполне справится любая нянька, да хоть Стеша.

Дверь скрипнула, но звук не оторвал меня от увлекательного дела — я прикидывал размер колес, чтобы не слишком тяжелые, но могли преодолеть небольшое препятствие.

— Серж, ты не спишь? — Софья вошла в халате, с убранными на ночь под чепец волосами. — У тебя дела?