Не декабрист (СИ), стр. 47
— О чем говорят?
Ответ я и так знал, если в широком кругу, то распространение познаний, нравственности и правосудия, общее благо и прочее благорастворение воздухов. А вот в узком…
— О конституциях спорят, о предпочтительности республики перед самодержавием.
— Уставы, замыслы свои пишут?
— Куда же без этого, пишут, слышал не раз, а вот видеть пока не довелось. Но, коли слова на бумагу положены и бумага не сожжена, добуду непременно, не сомневайтесь.
Вот уж в чем сомнений никаких, так это в его способностях.
— Да, было бы интересно почитать. А насчет республики, как же установить ее предполагают?
— Некоторые, — понизил и без того негромкий голос Липранди, хотя в ресторанном шуме его не слышно в двух шагах, — называли цареубийство. Не как меру, скорее, как предмет, годный для отвлеченных рассуждений.
Ну да. Сначала разговоры о крайних мерах в уверенности, что до таковых не дойдет, потом щелка в окне Овертона делается шире, шире, начинается выдвижение идей, составление планов, выбор исполнителей… Понятно, что времена не слишком гуманные, что при общем увлечении античностью тут восхваляют Брута и других тираноубийц, но почему никто не считает возможным бескровную смену монархического правления на республиканское?
Ох, допрыгаются… И ведь не объяснишь Ивану, для него-то это просто список знакомых и полузнакомых людей, а для меня — строки из учебника. Муравьев, Лунин и Якушкин — каторга, ссылка, Пестель и Рылеев — виселица…
— Так вот, Сергей Петрович, что с этим делать? — и, не дожидаясь результатов моих моральных терзаний, Иван выдал несколько вариантов. — Можно задушить дело сейчас, пока оно корней не пустило. Перетянуть на нашу сторону двух-трех человек из управы сложностей не представит. Можно подбросить бумагу в Министерство полиции, чтобы запретили, как Семеновскую артель.
Увидев мою скептическую гримасу, Липранди добавил:
— Да, нечистая игра, но не ждать же, когда кровь прольется? Опять же, по ненышним прегрешениям участники отделаются вразумлением, в худшем случае на Кавказскую линию попадут. Но можно и вообще не касаться, оставить, как есть. В конце концов, у них свое общество, у нас свое.
И не один ведь мускул у Ивана не дрогнул, словно предлагал выбрать, во что нынче вечером играть — в штосс, рамс или стуколку. А беда в том, что касаться надо, хотим мы этого или нет. Через семь лет, а то и раньше, если в голову стукнет, выйдут на площадь, подставят своих солдат под картечь, на том все и кончится, если не считать тридцати лет правления Николая с Восточной войной в окончании.
Можно вмешаться, выдать, рассеять — история пойдет иначе, но куда? Вдруг без этого благородного безумия станет еще хуже?
— Дайте мне время подумать, Иван Петрович.
Уже когда допили кофе и встали из-за стола, Липранди выдернул из зеленой книжечки несколько листочков и подал мне:
— Держите, Сергей Петрович, вам пригодится.
— А вы?
— Наизусть помню, — сверкнул зубами Иван.
Свеча оплыла почти до оловянной чашечки, плясавший на фитиле огонек давал больше копоти, чем света. Надо бы встать, поставить новую, да не хотелось. Гостиница после полуночи остывала, до утра все гости свернулись под теплыми пуховыми одеялами, а ранним утром истопники снова возьмутся за дело, и к пробуждению снова нагреют комнаты.
На столе передо мной лежали три листочка и три пути.
Первый: выдать.
Передать список Милорадовичу или прямо в Третье отделение — а, нет, оно пока не создано, значит, в Министерство полиции, как советовал Липранди. Что в плюсе? Десятки спасенных жизней, вернее, сотни — за виселицами и каторгой все как-то забывают про расстрелянных картечью и утонувших в Неве солдат. Минусы? Моя репутация — ни минуты не верю, что такой поступок не всплывет скорее рано, чем поздно. От такого не отмыться, хуже того, подозрение падет на всех, кого я собирал в общество крупинка к крупинке, а что перестанут приглашать или садиться за один стол — на этом фоне пустяки.
Второй: разрушить изнутри.
Переубедить, перевербовать пару-тройку ключевых деятелей, их руками развалить… Даже много стараться не надо, организации подобного рода весьма склонны к делению по идеологическим причинам. Сколько там союзов и обществ декабристы раскололи или вообще распустили? Плюсы — довольно легко, без огласки, без ущерба репутации. Минусы — люди-то не исчезнут, они как ртуть соберутся в новые кружки, отделы и так далее, и все придется начинать заново.
Третий: не трогать вовсе.
Пусть история течет в том русле, о котором мне рассказывали в школе. Площадь, картечь, виселица, каторга. Плюсы — чистые руки. Минусы — это путь наблюдателя, а я никак не наблюдатель, я действую, влияю, и гарантии, что все пройдет не хуже, никакой.
Не говоря уж о том, что путь — подленький.
Сколько раз в прежней жизни я представлял, как окажусь на месте Сергея Трубецкого, определю цели, наведу порядок, замотивирую, налажу связь и координацию — ну, как присланный варяг вытягивает отстающий филиал или дочернюю фирму.
Ну вот, оказался. Легче стало?
Не-а, тяжелее.
Многих я уже знал лично.
Умнейший Никита Муравьев, его брат, совсем мальчишка, да мало ли, многих можно позвать к нам, найдись благовидный предлог. Пестель? Тоже не дурак, но амбиций выше крыши, ему командовать и руководить надо.
Но что делать с остальными, которых Липранди не назвал, а я не помнил? Сколько из них пойдут «за компанию», и кто их поведет, если я перетащу к себе десяток-другой самых толковых и деловых? Извечная проблема — скольких может бросить на смерть командир, чтобы добиться победы и спасения остальных. Как изменится Россия через двадцать, тридцать лет, если они останутся в строю?
Свеча зашипела, пыхнула напоследок и погасла.
Темнота объяла меня и привела к единственно годной мысли: иди спать, утро вечера мудренее.
Глава 17
Серьезные игрушки
Мудреное утро наступило далеко не сразу, пару недель я высчитывал, стоит ли все счастье мира одной слезинки ребенка. Липранди на наших встречах помалкивал, не забывая время от времени кидать на меня вопросительные взгляды.
Все решилось в один вечер.
Бал у Лавалей ничем особенным из череды подобных мероприятий не выделялся, меня к ним ничего не тянуло, но Соне захотелось блистать и танцевать. От получения изящного билета с приглашением до собственно выезда мне чуть не свернули набекрень последние мозги: к служебным делам и моральным терзаниям добавилась задача поистине вселенского масштаба — выбор платья!
Сонина модистка даже оставалась ночевать, лишь бы успеть в срок. Творение портновского искусства, надо признать, вышло отменное. Темно-голубой цвет платья очень шел Соне, отделка более светлым подчеркивала фигуру. По счастью, хоть завышенная ампирная талия уже поползла вниз, но корсет не обрел статуса обязательного элемента. Так или иначе, я остался доволен.
Вечерний съезд гостей, почтение хозяйке, дежурные восторги, церемониймейстер с программой бала, непременный полонез, в котором участвовали все без исключения. Даже те, кто потом ускользнул в малые гостинные и засел за ломберными столами, не обращая внимания на происходящее вокруг.
С галереи, где сидели музыканты, раздалось постукивание палочки капельмейстера, а следом — сперва тихие, в потом громче, раз-два-три, раз-два-три, звуки вальса. Музыка играла, но танец никто не начинал — шептались, что вдовствующая императрица не одобряет.
— Ну же, — притопнула на меня ножкой в атласном башмачке Соня.
Танцевать я не очень любил, но умел (положение обязывало), так что подал руку, она положила свою мне на плечо и немного откинулась назад. Мы неторопливо и мерно прошли по краю круга. На углу залы развернулись, музыка прибавила темпа, заглушая все звуки, но я слышал шуршание ее башмачков и моих туфель по паркету. Два шага — поворот, два шага — поворот, и на каждом повороте развевалось и сверкало шелком темно-голубое платье.