Не декабрист (СИ), стр. 45

— Вырос…

— Говорят, что всего быстрей дети растут, когда их подолгу не видишь.

Сказано без упрека или желания поставить мне на вид, но меня все равно укололо — а сколько еще отъездов предстоит, сколько еще уколов?

Няньки перехватили сына, сзади загромыхали по ступеням дорожные сундуки, а нам подали чаю. Пока я согревался с дороги, Соня пересказывала основные события и самые важные письма — коротко, без словесных кружев:

— Рюмин писал трижды, продажи хлеба в этом году хорошие, с перекупщиками сумел договориться. Еще спрашивал, ставить ли казеиновый заводец во Владимирском имении, а то спрос растет. Смит и Причард дорогу на Каракубу успели до снега закончить, первую руду довезли и плавку сделали, но железом недовольны, мягкое. Обещались по весне иным манером попробовать. Кондрашов на французские станки не нахвалится, все уговаривает Гладкого приехать, а тот сомневается. Может, попросить Ивана Дмитриевича помочь?

— Пожалуй, да. А из коммерц-коллегии по жалобе ничего не слыхать?

— Нет, волокитят.

Это же просто чудо — светская барышня, фрейлина, из которой вышел бы отличный управляющий! И к тому же, мне кажется, что возиться с цифрами и отчетами ей нравится.

Рождество в тот год выдалось снежным и шумным — в доме нескончаемый круговорот гостей, родня, свояки, сослуживцы, просто знакомые. Главная светская новость — елка у Николая Павловича в Аничковом дворце, немецкая традиция, которую внедряла его жена Александра, она же Фредерика Прусская.

— Как служба в сочельник кончилась, двери и открыли, — тараторила очередная тетушка, заехавшая поздравить дальнюю родню (ну и закусить на халяву, чего уж там) — а там! Ель цельная! И вся убрана в гирлянды, орехи в сусальном золоте понавешены, конфекты, яблоки, шишки серебряные! И свечи, свечи горят!

Мы с Соней переглянулись, в ее глазах зажегся вопрос — а не поставить ли нам елку на следующий год? Поставить, еще как поставить, да еще необычных игрушек заказать, о которых кроме меня никто и не знал. И подарки под елку, и лотерея среди гостей — тоже здесь не слишком известны. Серпантин, опять же и конфетти, а уж если бенгальские огни придумать или хлопушки… Наверняка мастера, что фейерверки запускают, справятся. А нет, так в Свите есть неплохие артиллеристы, Бучкин, к примеру, за производством порхов надзирает, подскажет что-как.

Ездили на балы и маскарады — в Зимнем, в Дворянском собрании, у Энгельгардта, у Ливен, у Новосельцевых. Смотрели, как простой народ крутится на специально построенных к Святкам каруселях, катается с ледяных горок и толпится у балаганов — прямо между императорским дворцом и адмиралтейством. По Неве летели сани под разбойный посвист возниц, распугивая немногих конькобежцев — забаву эту открывал лично Александр, вернее, его непременный кучер Илья Байков. Полуседая борода возницы трепыхалась на ветру, Александр смеялся, народ ликовал.

Пастораль и благолепие.

Святки прошли в гуляньях, визитах, ряженых под окнами — я выходил к ним с медяками, как полагалось хозяину, и все думал насчет елки на будущий год: гирлянды можно сделать из стекляруса, бумажных флажков нарезать вообще не проблема, запасов орехов-яблок года на два вперед хватит, китайских фонариков наделать, да тех же крендельков навешать! От игрушек елочных я понемногу перешел к обычным игрушкам, с которыми тут совсем небогато, и все по большей части рассчитаны на возраст постарше — куклы, солдатики, лошади-качалки да щелкунчики.

Поле ведь совсем непаханое, да хоть пазлов нарезать! Не говоря уж о разноцветных погремушках, кубиках с картинками (а потом буквами и цифрами), неваляшках! Да просто сборно-разборные пирамидки сделать — прорыв колоссальный! Или шарик, кубик и треугольник к доске с круглым, квадратным и треугольным отверстиями. А совочки-ведерки? А матрешки?

Целых три листа исписал, половину вычеркнул — ну нет тут пластика, а из дерева да тонкой жести не все сделать можно, погремушки нынче вообще из рыбьего пузыря делают. Есть, конечно, ювелирные из золота-серебра, но сколько она весит?

И магазина, где все это прикупить можно, еще лет сто не предвидится. Зато есть мастера-краснодеревщики, токари по дереву и стеклодувы таких фантастических умений, что и в XXI веке не пропали бы. Вот для них я все перевел в чертежи-картинки и отдал после Крещенья на подумать — могут ли сделать, да чтоб стоило поменьше, чем Айронбридж, которым так гордятся англичане.

Так прошел январь — теплый дома, вьюжный за окнами, спокойный настолько, насколько это вообще можно при моей жизни, когда дела раскиданы на пол-России. В конце месяца, когда полозья укатали снег до каменной твердости, принесли конверт. На кляксе сургуча стояла безошибочно узнаваемая печать — гербовый щит, разделенный диагональю, на которую нанизаны две розы и одна лилия между ними.

Герб Воронцовых.

Сургуч хрустнул, несколько красноватых крошек рассыпались по бумагам на столе, внутри нашелся сложенный вчетверо лист, исписанный знакомым мелким почерком с большими просветами между строками:

'Милостивый государь Сергей Петрович,

по возвращении в столицу нашел дела в таком состоянии, что не могу их разобрать без доброго совета. Надеясь на ваш изобретательный ум, сердечно прошу заехать ко мне при первой возможности — дело хоть и не спешное, однако я вскоре отбываю обратно в Париж.

Передайте мои сердечные пожелания княгине,

Ваш покорный слуга Михаил Воронцов',

Пассаж «не спешное, однако…» заставлял задуматься — а что там произошло? Военный человек, каким я знал Воронцова начиная с Франции, вряд ли написал столь расплывчато.

Софья в легкой персидской шали подошла, посмотрела через мое плечо:

— Что-то случилось, Серж?

— Даже не знаю, сам в недоумении. Но, полагаю, граф не чаи распивать зовет.

Письмо легло в одну из специально сделанных для меня папок, а я решил, что поеду завтра же с утра, не откладывая. Чутье подсказывало, что разговор предстоит интересный.

Дом графа Воронцова на Малой Морской носил следы запустения ввиду длительного отсутствия хозяина — слуги не успели все прибрать, мебель под чехлами, картины тоже затянуты кисеей.

— Прошу извинить, Сергей Петрович, — Воронцов тяжело встал навстречу, лившийся из окна тусклый свет январского утра проявил все, что не принято изображать на парадных портретах: и темные круги под глазами, и складку у рта, и морщины в уголках глаз. — Я в столице проездом, нет времени и сил приводить все в порядок. Прошу, садитесь.

Бархатное кресло с золочеными завитушками приняло мой афедрон, даже ерзать не пришлось — настолько удобное.

— Чем помочь, Михаил Семенович?

Он сел напротив, сцепил пальцы у подбородка и несколько секунд молчал, подбирая слова.

— Помнится, мы с вами говорили в Ахене, что офицеры корпуса наделали долгов, каких я и предположить не мог.

— Понимаю, Франция, вокруг сплошные соблазны. Мундир новый пошить, вино, веселые мадемуазели, рестораны, даже извозчики, чтобы к ним съездить…

— Эх, Сергей Петрович, так бы деньги кончились очень быстро, кредит закрыли и на том все.

— Но тогда откуда…

— Банки. Представьте, они выдавали офицерам легкие ссуды, порой всего под поручительство командиров полков!

Н-да, дотянулись митрофанушки до практически бесконтрольного источника…

— Велика ли цифра?

— Около полутора миллионов, — сказал Воронцов и поджал губы, видать, до сих пор не свыкся с огромностью долга. — Я продал имение, что осталось от тетушки.

— От Воронцовой-Дашковой?

— Да. Хорошее, доходное имение под Могилевым, четыре тысячи крепостных, полотняный завод, да что там говорить! Теперь его нет, деньги ушли, честь моя и офицеров корпуса не пострадали.

Он опять помолчал — живой, усталый человек в непростой ситуации, совсем не похожий на свои парадные портреты.

— Так что я в некотором затруднении. Нет, состояние мое не поколеблено, но, сами понимаете, такой расход пробивает заметную брешь, которую заделать не так-то просто.