Не декабрист (СИ), стр. 43
Мне их деньги не нужны, своих хватает, но мне не помешало бы их участие — общество наше перед всем заграничным большое пиетет имеет. Как в мое время вокруг айфонов плясали, так и сейчас пляшут, разве что вместо айфонов «чем торгует Лондон щепетильный» или «что в Париже вкус голодный изобретает для забав». Роется в земле Трубецкой? Пусть его, чудит князюшка. Роются в земле немцы из Рура? Платят банкиры из Франкфурта? Господа, это выгодное дело!
А уж если немцы или кто там дадут кредит (как обычно, под меньший процент, чем можно получить в России) — совсем хорошо. Вопрос только, как их заманить в степь над Кальмиусом.
Софья сидела в детской, у окна, глядя на Петьку на руках у кормилицы — ребенок сосал грудь жадно, посапывая.
— Что-то важное в бумагах, Серж? По лицу вижу.
— Уезжаю в свите государя в Ахен, на конгресс Священного союза.
— Надолго?
— Месяца три верных, может, дольше.
— Петру почти год будет, как вернешься, — голос у нее не дрогнул. — Ничего, я привыкла, поезжай.
Я поцеловал ее в висок, а пахшего молоком Петра — в теплый лобик, и вышел, чтобы совсем не размякнуть.
Инструкции Рюмину и Липранди я писал в их присутствии, чтобы они понимали, что происходит в «соседнем отделе» и могли поддержать друг друга. На удивление, Иван и Николай не то чтобы спелись, но работали без трений.
— Три-четыре месяца, да еще не в России, Сергей Петрович, срок немалый, — щурился над паром из чашки с чаем Липранди. — Без вашего догляда многое может измениться.
— Оттого и пишу подробно, чтобы вы доглядели. А вернусь — сам посмотрю.
Кабинет Мордвинова подавлял обилием резного черного дерева и монументальными книжными шкафами, набитыми разнородными сочинениями от морского дела до экономики. Вот сразу видно, что человек работает — в библиотеке все аккуратно, по алфавиту, а тут что нужнее, то ближе.
Наставлений же, подобных адмиральским, я сам мог бы надавать вагон и маленькую тележку, но как ни уважить хорошего человека — выслушал Николая Семеновича с предельно почтительной рожей.
На благодарность с моей стороны Мордвинов даже не намекал, и так ясно, что за мной долг не пропадет, но предостерег:
— Постарайтесь, чтобы вас лишний раз не замечали, а то в последнее время «Трубецкой то, Трубецкой се». На конгрессе и без вас дым коромыслом будет, потому особо прошу, занимайтесь по квартирмейстерской части, вдоль Рейна прокатитесь, а от политических салонов и разговоров держитесь подальше.
— Мне бы в Рур, Николай Семенович, на заводы посмотреть.
— Это сколько угодно, глядишь, чего прикупите или узнаете полезного. А вот разговоров о конституциях или свободах для газет уклоняйтесь. Я написал вам пару рекомендательных писем, могут пригодиться, держите.
— А не подскажете, как морскую болезнь побороть?
Мордвинов снисходительно наклонил голову и прищурил левый глаз:
— Чего с landsman-а взять… Запоминайте, Сергей Петрович: резких запахов бегите, табаку или духов каких. Коли дурно — поднимитесь на шкафут…
— Э-э-э, куда?
Адмирал тяжело вздохнул. Уж не знаю, каким словом нынче обозначают «мазуту береговую», но он явно его проглотил, чтобы не обижать меня:
— На середину верхней палубы, там качает меньше. Пейте имбирный или мятный лимонад, сам лимончик тоже пожевать можно, главное, много не ешьте.
— Так сколько в море болтаться, оголодать можно!
Он сурово глянул на сухопутную бестолочь и докончил:
— В два, много в три дня тело привыкнет, и вы перестанете замечать качку.
— А если нет?
— Тогда примите как Божье наказание и смиритесь.
Все произошло по слову адмирала — два дня я торчал на шкафуте, на третий малость оклемался, на четвертый уже гордо расхаживал по кораблю, изображая опытного морского волка и даже мог работать в маленькой каютке, которую делил еще с двумя офицерами Свиты. Из всей истории Рура я помнил только две фамилии — Крупп и Тиссен, но успели они создать что-либо заметное к 1818-му году или прославились позже, не имел понятия. Еще настойчиво лез в голову Феликс «Свадебный марш» Мендельсон, родом примерно из тех же мест, вроде бы его семья занималась заводами. Или банками. Или торговала. Или я вообще его приплел не по делу.
Во всяком случае, я понимал, что нужно будет вырваться посмотреть на Рур.
Вся мишура конгресса, расшитые золотом мундиры, утыканные бриллиантами ордена, созвездие титулов и корон меркли перед Ахеном. Город впечатлял не величием, а древностью — столица Шарлеманя, Карла дер Гроссе, первого объединителя Европы. Фундамент его дворца, на котором воздвигли ратушу, угловая тысячелетняя башня, Императорская капелла с Карлсшрайном — двухметровой ракой с останками Карла, простой трон Карла из плит мрамора… Сама История касается твоей шеи мягкой лапкой, отчего по всему телу бегут мурашки.
Российская делегация блистала не только шитьем и орденами, но и возрастом — лет на десять моложе прочих, не говоря уж о древнем графе, сопровождавшем короля Пруссии. А также, в рифму с гербом, двуглавым министром иностранных дел Нессельроде-Каподистрия. Чарторыйского, слава богу, уже лет десять как нет в министерстве, зато урожденный грек Каподистрия — урожденный грек и лоббист греческих интересов, а Нессельроде, дожив почти до сорока лет, так и не выучился правильно говорить по-русски.
Паркеты в залах ратуши натерли так, что отражение трех ярусов свечей создавало иллюзию моря огня. В этом море плавали и вращались десятки людей, стремясь оказаться поближе к одному из центров притяжений, например, к Александру.
Начесанные и взбитые остатки волос слегка маскировали плешь, узкие бакенбарды несколько сглаживали чрезмерную округлость лица, а французская речь лилась мягко, как никогда не получалось у государя на русском:
— Провидение свело нас не случайно, господа, согласие государей есть залог мира прочнее любых трактатов.
Я держался поодаль, там, где свита из разряда действующих лиц переходит в разряд декораций, смотрел и слушал. Больше, чем сонмы дипломатов и военных, щеголявших орденскими лентами самых разных, вплоть до попугайских, расцветок, меня интересовали гости поскромнее — в партикулярных фраках и, желательно, с записной книжечкой вместо бокала в руках.
— Сергей Петрович! Вот так встреча!
Знакомый баритон принадлежал Паскевичу — генерал сверкал всеми регалиями, благоухал кельнской водой и вообще не выглядел замученным жизнью.
— Иван Федорович, вы ли это, или мне мерещится от шампанского?
Паскевич хохотнул и доверительно наклонился к моему уху:
— Шампанское тут скверное, пруссаки жмутся на хорошее вино, а вот рейнвейн прекрасен, весьма советую.
— Какими судьбами?
— Сопровождаю Михаила Павловича, проездом из Англии в Веймар, специально изменили маршрут — грех не посмотреть на конгресс, а то все развлечения да родственные визиты ко дворам. Да что я, вы-то как? Смотрю, нынче подполковник Свиты?
— Точно так, именно потому и оказался тут. Ну, и по нашим делам кое-что приглядываю.
— По нашим делам, — повторил Паскевич с удовольствием. — Как там заводик? Надеюсь, не прогадал, дав вам карт-бланш в моих имениях?
— Гринев писал что первый заводец уже работает, а большой весной докончат.
— Дай-то Бог, Сергей Петрович. Слушал бы вас и слушал, да нельзя отлучаться надолго.
Иван Федорович откланялся, а я отметил, что тон нашего общения несколько изменился: с подполковником Трубецким генерал Паскевич разговаривал иначе, нежели с поручиком Трубецким, своего рода профессиональная деформация.
Через неделю после открытия конгресса, которую я потратил на поездки вокруг Ахена, прибыл начальник русского оккупационного корпуса во Франции граф Воронцов. Мы успели издалека поклониться друг другу, потом его завертели срочные дела, и поговорить удалось только через несколько дней.
Гладкое лицо его осунулось, обострились нос и скулы, тени под глазами залегли глубже.