Не декабрист (СИ), стр. 42

Уткнувшись после этого в тарелку, де Витт, тем не менее, внимательно отследил реакции присутствующих — кто согласился, кто пропустил мимо ушей, а кто выразил недовольство, как один из дальней Самойловской родни:

— Так постройте сами, Иван Осипович! Вон у вас в руках какая сила — целая дивизия! Опять же, уланы при деле, перестанут поля травить…

И тут как прорвало! За недолгое время существования военные поселения успели отдавить немало мозолей в округе:

— Да-с, господин граф, хоть польза будет, а то сплошные стеснения! Давеча еще четыре избы под зимние квартиры отписали, земские повинности не в пример выше, чем в уездах, где ваши полки не стоят.

— Но…

— У меня, господа, в поместье общинные пастбища под ремонтных лошадей забрали, а где прикажете скотину пасти?

— Пастбища, ха! Дрова забирают и сено! Да какое сено! Чистый клевер!

— Да какой клевер??? — раздул усы де Витт. — У вас, милейший, все осокой заросло да лопухами.

— Что вы такое говорите, Иван Осипович! Я воз сена за рубль продаю!

— Продавать вы, может, и продаете, да никто ж его не покупает! У вас же совсем никудышное сено!

Спорить одному против десятка помещиков, из которых каждый имел претензии к поселениям, де Витт долго не смог. Он раскипятился, наговорил резкостей, но вовремя почувствовал, что вот-вот сорвется и дело может дойти до скандала или, того хуже, дуэли. Его спасла стандартная отмазка «пора ехать по делам службы» — генерал торопливо откланялся и был таков.

А соседи весь вечер жаловались друг другу на произвол и лишние поборы.

— Нет, господа, де Витт мне не нравится, — резюмировал уже ближе к вечеру один из гостей. — Скользкий он какой-то, завитой весь, дергается все время… Одно слово — грек.

— Так он поляк…

— Да? Еще хуже!

Во всех этих разговорах меня больше всего занимала загадочная улыбка тещи при обсуждениях де Витта.

Из Балаклеи я уехал на следующий день после приема и в дороге пытался осмыслить, что не так с генералом. Странный человек. Отчаянной храбрости разведчик — и тупой служака, у которого солдаты красят бордюры, заборы и траву. Настоящий нелегал в ставке Бонапарта — и при этом весь обед в открытую шпынял Ланжерона, валя на него все проблемы в Новороссии. Храбрый боевой командир в прошлом — и шпионство за генералом Раевским, декабристами и Пушкиным в будущем.

Может, он у матери своей набрался? Теща-то не сдержалась, как гости разъехались, такого наговорила про подругу юности, хоть стой, хоть падай… Откуда мать де Витта взялась, толком неизвестно — то ли Константинополь, то ли Бурса, то ли откуда еще. Поговаривали, что вообще из султанских одалисок. Ну да, ее красоту только ленивый не отметил, при этом умна, обаятельна и настолько лишена моральных устоев, что это заметно на фоне совсем не пуританского XVIII века. Что в сумме дало идеальную «даму с пониженной социальной ответственностью», которая меняла мужчин как перчатки — де Витт-старший, принц де Линь, Потемкин, Потоцкий, Новосельцев и прочая, прочая, прочая.

Во всяком случае, от де Витта надо держаться подальше.

В Петербурге сразу навалилось — сдать дела в полку, войти в дела на новом месте службы, отревизовать дела в обществе, проверить финансовые дела… Дела, дела, дела — половина холодного лета и улетела, а там приехала с юга семья, и все сразу наладилось. Сын капризничал, я заказал для него игрушки-погремушки по своим наброскам, Митяй жаловался Софье, что я почти не ел дома, все по ресторациям и офицерским собраниям, теща приводила в порядок оставленный почти на год без попечения дом.

Занимался я все больше сбором сведений о театрах военных действий, о силах армий соседних и не очень государств…

«Приятным поставляю себе долгом изъявить совершенное мое удовольствие состоящим при текущих дел и снятия планов отделениях по Канцелярии Генерал-Квартирмейстера капитанам Гаген и Сазонову, поручику Прерадовичу и подпоручику Вашковскому за непременныя их труды, замеченные мною со времени поступления их в сии отделения, и более в продолжение нынешней недели».

В целом, довольно нудная работа со штабными бумагами, разве что название громкое, да контакты интересные.

Означенного капитана Сазонова и его приятеля-поручика я встречал в кружках, что год-два тому назад звали меня к себе, а я каждый раз находил причину отказать. Как-то раз они застали меня в ресторации за обедом и спросили разрешения присоединится.

Начали со служебных новостей, а дальше разговор естественным манером повернул в ожидаемую сторону — о вольности, о нестерпимых стеснениях от Аракчеева, о необходимости искать новые пути.

— Вы, Сергей Петрович, человек образованный, много повидавший, — поручик раскраснелся то ли от вина, то ли от собственных слов. — Неужели вам не тяжко смотреть, как Отечество наше страдает от язв закоснелости, повсеместного лихоимства и неуважения к человеку?

Все это я слышал в разных местах: в театральном кружке Всеволожского, на балах и приемах в доме Василия Энгельгардта, в «Обществе военных людей» при штабе Гвардейского корпуса, об этом постоянно заговаривали Муравьевы… Удивительное дело, но толчок конституционным надеждам дал не только и не столько Заграничный поход, как сам император! Начинал-то он либералом, Сперанского приблизил, о законности и конституции толковал… А потом — бац! — вторая смена. Еще неизвестно, как бы с декабристами поступили, не двинь Александр кони в Таганроге. Он ведь кому-то из ближних после первых свидетельств о тайных обществах прямо сказал — «я разделял и поощрял все эти мечты и эти заблуждения, не мне подобает быть строгим».

Так что эти мечты и заблуждения хорошо знакомы многим, и уж мне-то в первую очередь. Потому без труда кивал в нужных местах и одновременно прикидывал даты: поручику лет двадцать пять, Сазонову около тридцати, через семь лет оба имеют некислый шанс если не в петлю угодить, то уж в Сибирь наверняка.

— Тяжко, друзья мои, очень тяжко, — мне даже не пришлось врать. — Вижу, что крепостное состояние чугунными гирями висит на ногах России, что двадцать пять лет солдатской службы ничем не лучше каторги. Да только словами и спешкой делу не поможешь. Я лучше построю еще десяток заводцев, дам полтыщи вольных, чем сочинять конституции, под которыми подпишется двести, от силы триста человек.

Они закончили обед и ушли разочарованные, но без обиды — не очень-то и надеялись совратить меня в свою веру, но почему бы еще разок не попробовать? Выгорит — хорошо, не выгорит — так и спроса никакого, про Трубецкого всем известно, что плетению словес он предпочитает работу с цифрами.

Записку принесли с утренней почтой — простой конверт, маленькая сургучная печать с изображением двух скрещенных сабель в овале. Вскрыл не задумываясь, как несколько посланий до нее, начал читать…

'Ваше сиятельство, Сергей Петрович,

Его Величеству было угодно повелеть назначить вас сопровождать Его Величество на конгресс союзных держав в Ахен. Не скрою, представление подавал я, имея в виду интерес ваш к европейской промышленности. Ахен не столь далеко от германской области Рур на Рейне, где совокуплены многие железоделательные и прочие заводы, что также полезно для обсерваций по квартирмейстерской части.

Буду весьма рад, коли вы найдете возможность побеседовать со мной накануне отъезда.

Остаюсь вашим другом, граф Мордвинов'

Так. Это серьезно, это, считай, месяц на глазах государя, и не просто месяц — большая часть его приближенных останется в России. Такие одолжения просто так не делаются, то ли Мордвинов кидает меня в воду, чтобы посмотреть, утону или выплыву, то ли знает, что выплыву, и надеется, что сумею закрепиться поблизости от Александра.

Что я знаю о конгрессе? Съезд всей верхушки Священного союза, то есть Австрии, Пруссии и России, плюс Англия и Франция. Александр, Франц I, Фридрих-Вильгельм, Меттерних, Веллингтон, куча королей из мелких государств и прочих «лиц, принимающих решения». Значит, там должны ошиваться банкиры — императоры и короли без денег ничего не стоят.