Не декабрист (СИ), стр. 41

Ничто не предвещало, как говорится.

С одной стороны, хорошо, что в квартирмейстеры — больше штабных дел, зато никаких вахт-парадов. С другой — а ведь я ничегошеньки в квартирмейстерских делах не понимаю. И непонятно, откуда прилетело, я никого ни о чем подобном не просил.

Паскевич? Он сейчас с великим князем Михаилом — мог замолвить слово при случае. Воронцов? Мог, да только сейчас у него на руках вывод оккупационного корпуса из Франции. Вот случись перевод на год позже — тогда он, и думать нечего. Мордвинов? Вероятно — капитан Трубецкой при личной встрече изучен, взвешен и найден подходящим для штабной работы.

В любом случае, у меня образовался должок, только неясно перед кем.

Софья, узнав о приказе, велела разослать приглашения соседям:

— Два повода разом, Сережа, грех не отметить.

Ну так-то да, тем более, спорить с только что родившей женщиной по такому пустячному поводу — совсем неправильно.

Более всего на свете граф Алексей Андреевич ненавидел, когда нарушались ранжир и симметрия, и все теперь предвещало нехороший день, так как утром он обнаружил шестой том «Деяний Петра Великого» стоящим между четвертым и пятым!

Из-за флигеля в тылу особняка доносились вопли убиравшегося в кабинете лакея, коего по приказу графа подвергали порке, а из приемной, наоборот, ни звука — получивший основательную выволочку секретарь сидел ниже травы, тише воды, панически раздумывая, отойдет граф к обеду или его раздражение выльется в более необузданную форму. Страшнее всего секретарю казался перевод на службу в отдаленные места, какой-нибудь Ялуторовск или, Господи помилуй, Охотск.

Несколько успокоило графа расположение предметов на столе — папки аккуратной стопкой строго в одном дюйме от края, писчая бумага выровнена по обрезу, карандаши идеально наточены, гусиные перья расставлены в строгом порядке.

Приехавший по срочному распоряжению в дом на Мойке надворный советник Шубин под сочувствующим взглядом секретаря долго поправлял одежду, галстук и отвороты, проверял пуговицы и шитье гражданского мундира и только потом, перекрестившись, нырнул в кабинет. Более всего на свете советник боялся, что патрон узнал о «барашке в бумажке», о двух тысячах ассигнациями, полученных от купца Мозговатого — Аракчеев ненавидел взяточников и наказывал их. Жестоко наказывал.

Внешний вид Шубина несколько примирил Аракчеева с окружающей действительностью: даже кончики галстука были одинаковой длины. Доклад тоже катился по заведенному распорядку, граф останавливал, если требовалось уточнить, записывал поручения или дела, требующие проверки. Наконец, Шубин прекратил дозволенные речи, но остался стоять в полупоклоне, как всегда делал, если у него были дополнения, выпадавшие из принятой схемы.

— Что еще? — раздражение снова овладевало графом.

— Осмелюсь доложить, ваше сиятельство, — скрежетнул пересохшим горлом Шубин, — сведения о князе Трубецком.

Аракчеев сделал небрежный жест рукой, и перед ним на стол под речитатив Шубина ровно-ровно легли один за одним листы:

— Купчие записи на имения в малороссийских губерниях. Список имений, полученных в приданое за графиней Самойловой. Отчет обер-полицмейстера о дуэли с Бутурлиным. Донесения бахмутского исправника о самовольных работах. Перечень иностранцев, выписанных князем в Россию.

Граф слушал, не перебивая, подперев щеку пальцем. Трубецкого он помнил еще с Лейпцига, да и потом имя поручика-капитана всплывало неоднократно.

— Подполковника, ваше сиятельство, — положил поверх копию с императорского приказа Шубин.

— Положим, ранним производством за последние двадцать лет никого не удивить, и похлеще случаи бывали.

— Так точно, ваше сиятельство! — не счел за труд лишний раз поддакнуть Шубин.

Аракчеев задумался: на Трубецкого он обратил внимание год назад, когда всплыло его участие в ткацком деле Кондрашова. Потом дошли слухи о совместных делишках с Воронцовым во время поездки в Англию, несколько безымянных доносов… Но службу нес исправно, взысканий не имел, рота его на хорошем счету.

— Жалобы на князя случались и прежде, — сказал Шубин, будто подслушав мысли. — А нынче второгильдейский купец Курцов слезно просит разбить стачку помещиков, что вредит хлебной торговле, и утверждает, что оные действуют соединенным обществом под водительством Трубецкого.

— Купцы на любую потерю копейки горазды жаловаться. Давай остальные бумаги и ступай.

Шубин выкатился обратно в приемную и опять размашисто перекрестился — на этот раз пронесло!

Граф просмотрел еще два листка и понял, что его не устраивало в Трубецком: он не укладывался в ранжир, не желал занять место, отведенное ему Богом и людьми. Как эти мерзавцы, беглые крепостные! Ведь он им устроил в Грузино прекрасную жизнь, о которой можно только мечтать! Новые дороги, одинаковые дома по линеечке, палисадники с цветами! Никаких сараев или навесов, уродующих пасторальные виды! И уж тем более никаких свиней, этих вечно грязных тварей!

Он благодетельствовал крестьян во всем, каждой семье предписывалось держать лошадь и четыре коровы, а в случае падежа им покупали новых! Он проверял их готовность к таинству брака, давал приданое бедным невестам, наставлял и воспитывал крестьян! Он принял на службу двух отставных фельдшеров, следить за здоровьем крепостных! В конце концов, он лично написал все инструкции, избавив опекаемых от необходимости ломать голову, как устраивать жизнь. И что же?

Бегут!

Бегут, мерзавцы!

Чтобы успокоится, Аракчеев выбил пальцами военный марш, любимый еще императором Павлом. Так куда же определить князя Трубецкого? Есть боевые офицеры, служаки, но они, кроме фрунта и муштры, ничего больше не замечают. Есть тороватые и ухватистые насчет денег люди, но они предпочитают действовать в одиночку. Есть клубные говоруны, коих расплодилось после заграничного похода, но Трубецкой речей не произносит, тостов за вольность не поднимает. Зато перевел всех своих крестьян на оброк, понемногу дает им вольные, переселяя на юг.

Князь слишком выбивался из предписанного порядка

И это раздражало.

Глава 15

Ах, Ахен!

Звездочек не обмывали, но выпить и закусить за рождение сына собрались почти все соседи, да еще один нежданный гость. Тоже своего рода сосед — граф де Витт, командир той самой Украинской уланской дивизии, что в поселениях вокруг Балаклеи, Андреевки и Чугуева.

Явился он без приглашения, но с поздравлениями, я, как положено Штирлицу, насторожился, а вот Екатерина Сергеевна очень обрадовалась — некогда она знавала матушку де Витта и, похоже, они с ней в молодости немало покуралесили. Граф произнес все предписанные в таких случаях слова, со всеми раскланялся, получил ответные поздравления с производством в генерал-лейтенанты, после чего ухватил меня за рукав:

— Князь, я проехал за последний год сотни верст, но нигде не видел такой дороги, как у вас из имения! Как вы ее построили?

— Это вам, Иван Осипович, надо мою жену спрашивать, она подрядчиков нашла и смотрела за работами.

Текучее лицо де Витта все время меняло выражение: он казался то суховатым немцем, то жовиальным итальянцем, а сейчас перекинулся в недоверчивого грека.

— Да-да, это все она, я же на службе в Петербурге.

— А собираетесь ли продолжать дорогу далее?

— До Балаклеи, может быть, и доведем, — улыбнулась Софья.

— До Ново-Серпухова, — поправил ее генерал, — ввиду расквартирования в городе Серпуховского уланского полка, высочайшим повелением предписано именовать так.

— Господа, прошу за стол! — возгласила теща и уездное общество потянулось к тарелкам.

Поднимали тосты за роженицу, за здоровье наследника Трубецких и Самойловых, за государя императора. Мало-помалу общение становилось все свободнее, снова принялись хвалить дорогу, де Витт не преминул проехаться по генерал-губернатору Новороссии:

— Таких бы дорог в крае побольше! Да боюсь, при Ланжероне сие невозможно, он занят исключительно Одессой и почти не уделяет времени остальным землям.