Не декабрист (СИ), стр. 40
А через год-другой потребуется не сшитая на живую нитку, а заранее продуманная система внешнего и внутреннего контроля. Деньги на это найдутся, деньги уже не проблема. Но такую сеть нельзя построить за неделю, и нельзя доверить ее построение одному Липранди, каким бы толковым он ни был.
Забавно, что мои рассуждения складывались в формате докладной записки — неплохо меня выдрессировали в прежней жизни, там я их написал сотни:
тема — реорганизация отдела безопасности;
адресаты — старшины, Липранди;
содержание — угрозы, оценка рисков, способы противодействия;
необходимые ресурсы — штатное расписание, бюджет, полномочия.
Здесь, конечно, ничего подобного класть на бумагу нельзя ни в коем случае, но общество-то росло, а охрана отставала.
Ближняя свеча зачадила и погасла, оставив тонкую серую струйку дыма и запах тлеющего фитиля. Я зажег новую свечу от другой и воткнул в подсвечник на место выгоревшей — руки Трубецкого проделали все сами, на автомате.
Когда Соне подходил срок рожать, я всеми правдами и неправдами выпросил себе отпуск и помчался на юг, пока не развезло дороги. До Москвы на перекладных добрался всего за три дня, зато истратил почти сто рублей. Дядюшка Иван Дмитриевич встретил как родного сына и загнал в баню с дороги. Когда же я вышел, намытый и распаренный, он, хитро улыбаясь, повел меня к парадному входу, встречать «важного гостя».
Гостей оказалось аж двенадцать человек — самолично Михаил Кириллович Кондрашов с чады и домочадцы, которые при виде меня все разом повалились на колени. Кондрашов же полез на четвереньках по лестнице вверх, на площадку, где застыл оторопевший я и смеялся дядюшка.
— Ваше сиятельство, Сергей Петрович! Благодетель! — Михаил сделал попытку облобызать мне сапоги, но я очухался, отмер, подхватил его и вздернул на ноги.
Но в процессе он несколько раз успел поцеловать мне руки:
— Век Богу молиться буду!
— Да встань ты, Михаил! Ты же свободный человек теперь! Веди себя подобающе!
— Ваше сиятельство! — у него из глаз лились слезы. — Сколь же лет об этом дне мечтал! Сколь трудился! Ваше си-и-и…
Рыдания перехватили ему горло, внизу, стоя на коленях, голосили бабы и девки, им подвывали мужики и парни. На такой концерт сбежалось половина прислуги «комода», но дядюшка сердито цыкнул, и наблюдать остались лишь несколько пар глаз за полуприкрытыми дверями и портьерами.
— Не в обиде, что станки пришлось оставить?
— Да что станки, станки — тьфу! — он сообразил, что ляпнул, метнул испуганный взгляд на дядюшку, но тот вытирал слезы от смеха и не обратил внимания. — Станки же деревяшка, сколько раз ломались или горели! А мы в Ярославле новые сладим, лучше прежних, как человек ваш, Гладкий Алексей Филиппович, измыслил! Благодетель!
Новый раунд благодарностей я пресек:
— Ну все, все, Михаил, все. Бумаги ты получил, привыкай к новой жизни, а мне, извини, ехать надо, жена рожать собралась…
— Век за княгиню молить будем! — взвыл Кондрашов.
— Благодарю душевно, а сейчас ступайте, мне собираться надо.
— Кланяйтесь князю! — притопнул сапогом Кондрашов и все его семейство, как китайские болванчики, принялось отвешивать поклоны и пятиться задом к дверям на Покровку.
Коридор на втором этаже господского дома в Балаклее я вымерял шагами столько раз, что последняя мышь наверняка затвердила наизусть скрипучую мелодию половиц. За дверью вскрикивала Софья, каждый крик бил по ребрам, заставляя вспоминать лейпцигскую контузию.
Повитуха, гренадерских статей баба с красными от мытья руками, появлялась раз в полчаса, утиралась поданным рушником и говорила одно и то же:
— Идет, батюшка, идет, скоро уже.
Что именно куда идет, я уточнять не решался — боялся сглазить. Родильная горячка, кровотечения, разрывы, б-р-р-р… Угнетало, что после наведения чистоты, поголовного мытья рук и предварительного кипячения полотенец и белья, я ничем больше помочь не мог — к Софье меня не пускали, знаний медицинских ноль. Вот и ходил туда-сюда.
— Сергей Петрович, да сядьте вы, — бледная теща приоткрыла дверь, — хождением делу не поможешь, только половицы истопчете.
— Не могу, Екатерина Сергеевна, ноги сами несут.
— У всех так, — она слабо улыбнулась. — Саша покойный, Сонечкин отец, когда я рожала, всю ночь из-за карт не вставал, выиграл кучу денег, а утром не смог вспомнить ни одной карты.
За окном в торце коридора светлело над степью апрельское небо — еще холодное. Но уже с едва заметным оранжевым переливом, какой бывает только летом.
Крик за дверью оборвался, оглушив внезапной тишиной. Я рванулся к двери, но теща неожиданно сильно дернула меня назад:
— Погодите! Сейчас…
И тут задрожала каждая клеточка моего тела — завопил младенец,
Минут через пять вышла довольная повитуха, поклонилась теще и мне:
— Мальчик! Крепкий, сам закричал, в грудь вцепился. Матушка Софья Александровна ослабла, ну да ничего, денька два — и в себя придет.
Екатерина Сергеевна вынесла сверток минут через десять — сама, не доверив никому, прижимая его к груди, передала мне осторожно, показав, как взять, как положить ладонь под голову.
Он весил фунтов шесть-семь, но казался невесомым и хрупким. Красное сморщенное личико, зажмуренные глаза — во всем этом больше реальности, чем во всех моих шахтах и заводах. И уж точно больше счастья.
За двадцать с лишним лет управленческой карьеры — и в прежней жизни, и в этой — я привык, что все можно купить, заменить, перенаправить ресурс. Этого купить было нельзя. Этого нельзя было заменить никаким чином, никаким капиталом. Я держал в руках первую вещь с момента переноса, которая принадлежала мне безусловно и была дороже самой идеи, ради которой я жил.
— Как назовем? — теща промокнула уголок глаза платком. — Родовым именем, Никитой?
— Петром, в честь батюшки моего, — соскочил я с чести сделать сына полным тезкой Хрущева и Михалкова.
— Славно, славно, — вздохнула теща, забрала у меня сына и ушла к дочери.
К Соне меня допустили только через два дня, когда она окрепла достаточно, чтобы держать ребенка сама. Пела она колыбельную без слов и лучилась светом сквозь тонкую полупрозрачную кожу.
Ближе к маю обернувшийся до Харькова Фома привез почту, отчеты и сводки. Среди деловых сообщений и светской мути я поискал события, случившиеся в день рождения сына, и замер:
«Москва, апреля 17-го дня. Его Императорское Высочество Великий Князь Александр Николаевич родился сего дня, в Светлую среду, в Архиерейском доме Чудова монастыря, куда Ея Императорское Высочество Государыня Императрица Александра Феодоровна с Благоверным Государем Цесаревичем и Великим Князем Николаем Павловичем прибыли в начале сего месяца для говения и встречи Светлого Христового Воскресения. Ея Императорское Высочество благополучно разрешилась от бремени сыном. Младенец наречен Александром, в честь Августейшего Монарха нашего, Государя Императора Александра Павловича.»
В один день с моим сыном и, может, в один час родился Александр II, будущий освободитель крестьян и жертва бомбистов — если я не сумею ничего изменить.
В совершеннейшей прострации я долистал остальные бумаги, сгреб их в кучу и отнес к секретеру, заменявшему мне в Балаклее кабинет. Там я затолкал всю кипу внутрь, оставив снаружи только «Ведомости», где печатались приказы по военному ведомству в надежде прочитать их попозже.
Ну и прочитал.
«Его Императорское Величество в присутствии Своем в Киеве марта 22 дня 1818 года изволил отдать следующий приказ:…»
Дальше шли строки о производствах, определениях на службу, увольнения от оной и в отпуска, назначения, отставки, исключений из списков умерших, выговоры и высочайшие благодарности — обычная военная бюрократия, без которой не стоит армия. Пробежал их наскоро глазами, замер, прочел еще раз…
«Перевести: состоящего по гвардейской пехоте капитана Трубецкого подполковником в Свиту Его Императорского Величества по квартирмейстерской части»