Не декабрист (СИ), стр. 39

Центр столовой занял основательный стол овальной формы, увидев его в первый раз и оценив толщину дубовой доски, я подумал, что за ним, если повалить набок, можно отсидеться при налете «маски-шоу». Своего рода офис получился, даже с офис-менеджером — все это великолепие обихаживал Кузьма, служитель из числа бывших крепостных Ужо, переведенный в вольное состояние. Убирал, готовил свечи, при необходимости посылал в ближайшие трактиры за едой и вином, варил кофе и так далее.

Он-то и открыл мне, привычно кланяясь:

— Доброго здоровья, ваше сиятельство!

— Кто еще здесь? — скинул я ему мокрую шинель на руки.

— Двое их благородиев дожидаются.

Месяца полтора я и Ужо тренировали Кузьму не называть нас по именам, что шло вразрез со всеми его жизненными установками. С грехом пополам добились именования «благородиями» да «светлостями», но и то хорошо.

Вскоре подошли остальные, и за овальный стол-бастион расселось шесть человек.

— Господа, у нас неприятность. Штабс-капитан Кегич сообщил посторонним лицам сведения, которые могут повредить нашим южным делам.

Полугрек, ведавший в обществе зерновой конъюнктуров, сложил губы гузкой и неодобрительно повертел головой:

— Кегич из масонов?

— Да, из «Соединенных друзей».

— Бесполезный человек, — решительно высказался Флейта, старшина ячейки Кегича. — В общих делах не участвовал, только присутствовал.

— А что ж ты молчал? — удивился Лампа.

Флейта развел ладони:

— Спорил иногда, я все ждал, что он чего полезного выскажет.

— Высказал?

— Нет.

Таких в Конторе называли «офисный планктон», молодняк порой из тщеславия выбалтывал лишнее, но за этим следила Служба безопасности, как у нас. Бляха-муха, да за двести лет в человеческой природе ничего не изменилось, только поменяли свечи на светодиоды, а перья на компьютеры! И судьбу трепачей решает совета директоров Конторы. Представив сотоварищей в орденах и эполетах в зале заседаний на двадцать первом этаже, я едва сдержал усмешку.

— Господа, я взял на себя смелость вызвать сюда Кегича, он должен прибыть вскоре. Каково ваше мнение на его счет?

— Исключить, — подал первый голос Ужо.

Его поддержали все, кроме Флейты, посчитавшего, что он в деле слишком пристрастен.

Кегич явился бодрый и румяный с морозца, благоухающий кельнской водой:

— Господа, рад видеть.

Однако напоровшись на серьезные лица, улыбку не спрятал, но уверенности в ней стало поменьше.

— Садитесь, Илларион Данилович, — предложил я и без раскачиваний изложил дело и, так сказать, проект решения по нему.

Кегич слушал, румянец сползал с его лица то ли от согрева, то ли от осознания.

Он посмотрел на Флейту, ища поддержки, но тот смотрел мимо с видом театрала, в третий раз попавшего на скучную пьесу.

— Я ведь никому не делал зла. Просто… спрашивали, что за общество, чем занимаетесь, а мне приятно было расхвалить…

— Хвалить и нарушать тайну — разные вещи, — скрипнул Ужо.

— Помилуйте, господа, но мы же не тайное общество! Вы сами на это упирали при вступлении!

— Разумеется, не тайное. Мы же не масоны, чтобы играть в секретность, власти могут в любой день получить полное ознакомление с нашей деятельностью.

— Тогда в чем же дело? — Кегич снова начал краснеть, на этот раз от волнения.

— В том, что мы ведем коммерцию, а нарушение тайны сделок или договоров ведет к убыткам или урону репутации, — я старался, чтобы голос звучал ровно, без раздражения или злости. — Вот и получилось: вам приятно, а нам последствия.

— Да какие же, помилуй бог?

— Цена земли под Бахмутом, о которой вы упомянули, выросла в полтора раза. Кроме того, из ваших слов заинтересованные люди сумели вычислить личности наших товарищей, коим было поручено это дело. И теперь над ними висит угроза обвинения в неподобающем для гвардейских офицеров поведении.

Кегич сник, но все же предпринял еще одну попытку:

— Сергей Петрович, помилуйте, мы же с вами еще в Париже… вспомните, как вместе у Шевалье обедали, как нас знакомил…

Я поднял ладонь, он замолчал, не успев назвать фамилию.

— Итак, господа?

Ужо поднял руку первым, за ним остальные: Полугрек вздохнул, Лампа смотрел мимо. Предпоследним решился проголосовать Флейта, после чего я тоже подал голос за исключение, хотя мог бы этого не делать, но Кегич и так видел, что это не мое, а общее решение.

— На этом все, Илларион Данилович, с сего дня вы не участвуете в делах и собраниях общества. Также самым настоятельным образом прошу вас воздерживаться от упоминаний общества и его занятий.

Кегич встал, на его лице недоумение и уязвленное самолюбие сплавились в обиду, которая завтра может улетучится, а может породить враждебность. Больше он ничего не сказал, только поклонился коротко, повернулся и вышел, держа спину прямо, как на вахт-параде.

Когда хлопнула дверь на улицу, Полугрек вздохнул так глубоко, будто весь разговор не дышал:

— Жаль его, не со зла ведь…

— Беда в том, что злого видно, чего ждать и как защититься от него тоже понятно, а такие сами не понимают, что творят и одним словом могут навредить куда больше.

На следующей встрече с Липранди я попросил его присмотреть за Кегичем, чтобы понять, забудет ли он этот конфуз или решится мстить.

Липранди устало потер переносицу:

— Сергей, меня на все уже не хватает, дел с каждым днем все больше.

— Так у тебя сколько народу-то?

— Людей много, да толковых, кто сам работать может и соображает быстро, всего трое. Остальные бумаги носить, по трактирам слушать да у ворот караулить годны, сами по себе ценности не представляют.

— Есть на примете два человека, племянник Ужо, на бирже служил, ты его знаешь, тихий такой, и Герасим, фельдфебель, он в бессрочном отпуске. Оба не пьют и слова лишнего не скажут, обучены.

Иван посмотрел на меня чуть дольше обычного, не то оценивая предложение, не то соображая, что за ним стоит, и согласился:

— Хорошо, завтра же пошлю за ними.

Вот так. Пока потери общества стоили нам малой крови, но ведь когда-нибудь дойдет и до большой, настоящей.

Свеча догорела почти до самой профитки, воск переливался через края и застывал неровными потеками. Дом Самойловых, обычно полный звуков и движения, затих — не слышно скрипа половиц, не распекает дворецкий неуклюжего лакея, не бегут из кухни заполошно к заехавшей во двор телеге с битой дичью… Митяй, Фома, да пятеро слуг и три дворника — вот и весь гарнизон. Все остальные укатили с графиней и Соней зимовать в Балаклею, оставив нас куковать в странно пустом доме.

Ночь за окном черная, глухая, во всей округе едва-едва светились три или четыре окна, да изредка проходил сторож или проезжала карета с фонарем. Наверное, где-нибудь сегодня бал, сотни свечей, музыка, а у меня так — тьма, в которой неизвестно что происходит. Доносы и жалобы спутывались с проволочками Хренова, к ним приклеивались обиды Кегича, недовольство командиров, зависть соседей, и все это росло, как снежный ком.

В Конторе за двадцать лет я усвоил простой принцип: пока ты мелкая сошка, ты никому не интересен, твой размер и вес в системе — твоя главная защита. Но стоит подняться выше, стоит взять в управление реально важный, по деньгам ли, по влиянию ли проект, как вокруг начинают кружить желающие отхватить кусок, спихнуть с места, стребовать долю или просто насолить из зависти.

Здесь, возможно, никто не знал слов «инсайд» или «рейдерство», но сути это не меняло, коллежских советников тут ничуть не меньше, чем корпоративных юристов там. И проблемы тут могли нарасти столь же большие и опасные. Часть из них я просто знаю благодаря образованию, часть могу предвидеть, о части меня могут предупредить, но для всего остального нужна сила, которая может проблему купировать. А у Ивана в службе — полторы калеки. Ну теперь пять, тоже негусто.

А ведь мы расширяемся и будем расширяться еще долго, я прикидывал — для набора критической массы нам нужно человек пятьсот-шестьсот в «ядре» и тысячи три-три с половиной всего. На такую прорву народа нужна системная Служба безопасности, пока же у Липранди рост шло стихийно, как у травы сквозь мостовую: где щель найдется, там и пробьется. Это годилось, пока мы все друг друга знали.