Не декабрист (СИ), стр. 3
— Ах, вот кто это был! — перебил Трубецкой. — Прямо у меня из рук выхватили, дьяволы!
Последовали смех, дружеские хлопки по спине, Сергею пришлось рассказать, как он вел ладожцев на штаб и как донцы оставили князя с носом. Шуточки становились все более острыми, и Трубецкой, чтобы не нагрубить в ответ, поднялся и вышел во двор.
Вокруг затихал огромный, нескончаемый бивак — громкие разговоры умолкли, недалеко три голоса тихо тянули песню, костры, горевшие горячо и ярко, притухли. Над горизонтом дрожало марево, а выше поднималось бесконечное небо с редкими тучами, не скрывавшими россыпь звезд.
Он смотрел вверх, все больше погружаясь в эту бездну, и когда уже был готов полностью в ней раствориться, перед глазами встала картина битвы. То же чувство, владевшее им с утра, заставило верить, что это завтрашнее сражение.
Плотные колонны атаковали ворота Лейпцига, у французов кончался порох, Бонапарт уводил полуосажденную армию по единственной дороге, саперы в панике взорвали мост раньше времени и отрезали арьергард, стоявший во главе его маршал Макдональд чудом переправился через Эльстер, а Понятовский утонул.
Тряхнув головой, Сергей попытался отогнать наваждение, но оно не пропадало — теперь он точно знал, что случится завтра. Он вернулся в дом, где его снова начали задирать, однако Никитка встал на защиту:
— Господа, господа, вы зря смеетесь над князем! Я слышал сам, как командир ладожцев, Оржанский, сетовал, что не хватило сил и времени взять штаб Ренье! И я был в этой атаке с князем!
Подколки сменились рассуждениями о завтрашнем бое. Все предполагали, что предстоит тяжелый штурм, что Великая армия будет ожесточенно драться. Замечание Трубецкого, что город почти полностью окружен и что французам осталась для отхода единственная дорога, вызвало новый взрыв шуток.
— Полноте, князь! Бонапарт хоть и узурпатор, но все-таки великий полководец, он наверняка предусмотрел отступление и наметил отдельные пути корпусам!
Сергей хотел еще рассказать про взрыв моста, но, встретив такой прием, решил промолчать, а потом и вовсе отправился спать. Засыпая, он печально думал, что даже те, кто знал его ближе прочих, не поверили — и уж наверняка не поверят вышестоящие Паскевич и Беннигсен.
Несколько часов сна пролетели мигом, в полудреме перед рассветом он увидел не то сон, не то видение — он возносился в стеклянном стакане вверх, на невообразимую высоту, мимо увитых растениями мраморных галерей под зеркальным куполом… Чувство полета наполнило его такой радостью и весельем, что он захохотал, чем перепугал спавших вместе с ним в одной комнате, вскочил и побежал умываться.
Внутри все пело — пусть сотоварищи не верят и зубоскалят на его счет, но он-то знает! Предощущение вело его, первым делом в штабе он отпросился у Паскевича командовать ротой ладожцев, лишившихся капитана. Никитка увязался следом.
Когда утренний туман развеялся, стало ясно, что французы не намерены продолжать сражение. Вскоре в колонны примчались адъютанты государя с приказом о наступлении.
В десять утра загрохотали барабаны и засвистали флейты, армия Беннигсена двинулась к Петерсторским воротам, имея впереди, как обычно, дивизию Паскевича. Орудия союзников палили вовсю, французы почти не отвечали. Уже ввиду ворот Паскевич отправил Ладожский полк прикрыть левый фланг от диверсии со стороны леска на берегу Эльстера, и Трубецкой досадливо прикусил губу — шансы отличиться в бою резко упали.
Били пушки, раздавались сигналы горнов, со всех сторон скакали адъютанты, ординарцы и посыльные:
— Король саксонский запросил мира!
— Генерал Ланжерон взял северный форштадт!
— Пруссаки Блюхера в восточном!
Ладожцы стояли побатальонно в виду бастиона Плейсенбург и с завистью смотрели, как остальная дивизия смелым натиском берет ворота. За крепостной стеной уже горели несколько домов, Сергей видел, как толпы обуянных страхом французов, давя друг друга, убивая, перешагивая через умирающих, рвались из города. К тому единственному мосту через Эльстер, оставшемуся в их руках.
Вдруг раздался оглушительный грохот, на несколько мгновений сделавший неслышными все остальные звуки.
— Что это? — вздрогнул Никитка.
— Взорвали мост Эльстербрюкке, — равнодушно, как об очевидном, ответил Трубецкой.
— Как? Кто? Неужели наши?
— Нет, французы. Испугались и взорвали.
— Но ведь в городе еще их войска?
Сергей пожал плечами, а Никитка напряженно вглядывался туда, где прогремел взрыв и первым заметил небольшую группу французов, в полном порядке отходивших от Плейсенбурга к Эльстеру:
— Смотри, там генерал!
Поручик вгляделся — и точно, между синих фузилерских погон маняще сверкали эполеты полудесятка офицеров.
Его переполняло нестерпимое возбуждение и только дисциплина заставляла ждать приказа из штаба. Но в городе уже началось избиение оставшихся французов, баталия очевидным образом выиграна, супостат в панике отступает и бежит, так что слева никакой опасности не угрожает…
— Что, Никита, захватим генерала? — сверкнул глазами Трубецкой.
— Как можно…
— Эх, или грудь в крестах, или голова в кустах! Рота! Скорым шагом марш-марш!
И с выхваченной саблей Сергей почти бегом повел ладожцев наперерез французам.
Победный кураж русских и отчаянье французов не дали затянуться сшибке — ладожцы штыками опрокинули фузилеров, а Трубецкой прорвался к носителю самых пышных эполет и потребовал сдаться:
— Vous etes mon prisonnier, General!*
Круглолицый и раскрасневшийся генерал сморщил чуть вздернутый нос и сварливо заметил:
— Je ne suis pas un general, je suis un marechal Macdonald!
— Иди ты! — ахнул Никитка. — Маршал!
— Marechal? Encore mieux! — захохотал Трубецкой, ощущая безумный полет души, и протянул руку, — Votre epee!
Назвавшийся маршалом угрюмо отстегнул цепочки и подал поручику вызолоченную «мамелюкскую» саблю со сверкающим рубином в навершии рукоятки:
— Je suis votre prisonnier, lieutenant.
Сергей принял саблю, успел заметить щитки с головой Минервы на ножнах и аккуратно взял маршала под локоть, чтобы увести в штаб дивизии.
Бахнуло, жахнуло, пыхнуло жаром — поручик увидел отлетающего в сторону Никитку, крепче вцепился в рукав маршала, но тут по голове словно ударили поленом. Он даже не успел удивиться, как ноги подкосились, все вокруг померкло, небо опрокинулось и Трубецкой провалился во тьму: не смерть, а нечто иное, как падение в колодец без дна. Полет, как в стеклянном стакане — только не вверх, а вниз…
Уцелевшие ладожцы так и подобрали обоих, лежавших рядом: поручик крепко сжимал в левой руке маршальскую саблю, а правой насмерть вцепился в рукав Макдональда.
Vous etes mon prisonnier, General! — Вы мой пленник, генерал!
Je ne suis pas un general, je suis un marechal Macdonald! — Я не генерал, я маршал Макдональд!
Marechal? Encore mieux! Votre epee! — Маршал? Еще лучше! Вашу шпагу!
Je suis votre prisonnier, lieutenant. — Я ваш пленник, лейтенант.
Глава 2
Новое назначение
Пришел я в себя от мерного покачивания и не смог понять, что вокруг — глаза плотно закрывала тугая повязка.
Ног я не чувствовал, выше — сплошная зверская боль…
Стоп, я запретил себе даже думать о ней, чтобы не захлестнула меня всего, и сосредоточился на других ощущениях.
Неподвижные руки зажаты между телом и чем-то жестким, голова болтается на туго натянутой ткани…
Гамак, что ли?
Да какой, бляха-муха, гамак! Носилки! Меня тащат на носилках! Наверное, в «Скорую помощь». Тогда ясно, откуда боль и почему такие странные ощущения. Но почему я не помню, что со мной произошло?
— Князь! Трубецкой!
Ну да, я князь Трубецкой, как бы это странно ни звучало.
Так уж вышло — папа мой князь Трубецкой, и дед, и прадед князья Трубецкие, и бог весть сколько колен вплоть до Гедимина.
— Князь! Вы меня слышите?