Не декабрист (СИ), стр. 37

— Правда ли, что с десятины свеклы у вас в Малороссии выходит полтора десятка пудов сахара?

— Не всегда, Николай Семенович. Первый год всегда убыточен, крестьяне учатся, как сеять, как ухаживать, варщики — как свеклу готовить, обрабатывать… А вот дальше, ежели год хорош, расчеты и до двадцати пудов показывают.

— Расчеты, — протянул он с удовольствием. — Люблю это слово. У нас в России принято хозяйствовать по старине: дед так сеял, и я так сею. А у вас — расчет. Скажите, а вы учите мужиков считать? Грамоте их учите?

— Счету прежде грамоты, Николай Семенович. Грамота им нужна будет позже, а сейчас довольно того, чтобы вес не путали.

— И получается?

— Тоже по-разному. Есть неспособные, если ленивые на учение, а вот те, кто выгоду почувствовал, у них получается. Зубами в грамоту вцепляются.

— Эвон как!

— Мужик отнюдь не дурак, когда дело его кармана касается, считает лучше иного бухгалтера.

Подали консоме с пирожками, некоторое время все сосредоточенно черпали ложками золотую жидкость, щедро посыпанную укропом. За этим нектаром и слоечками, исчезавшими во рту одна за другой, я даже не заметил, как управляющий и племянники встали, сославшись на некое срочное дело, и около нас с адмиралом образовалось по два пустых места. Мордвинов зыркнул на оставшихся, они усиленно взялись за еду и разговоры между собой, предоставив нам некоторую приватность.

— А что вы думаете, Сергей Петрович, о мужике вольном? С землею, разумеется, не просто отпущенном на все четыре стороны.

Мнение я составил давно, но минуту помолчал, как бы раздумывая:

— Если разом отпустить всех крепостных, то половина помещиков разорится, а другая возьмется за сабли. Однако же, вольный мужик с землей работает вдвое, втрое против господского, я это в своих имениях очень хорошо вижу.

— Вот! — Мордвинов встрепенулся и в его голосе зазвучал азарт. — Вот это и есть вся загвоздка. Я говорил то же самое в Совете, слово в слово, что человек без личной свободы всегда малодеятелен, и знаете, что мне ответили? Назвали якобинцем! Меня, адмирала, министра, служившего матушке Екатерине, Павлу и Александру! Ну не смешно ли?

— Смешно, Николай Семенович, еще как смешно, где же это они видали якобинцев со ста тысячами десятин?

Мордвинов засмеялся и отечески погрозил мне пальцем:

— А вы, Сергей Петрович, за словом в карман не лезете! Смотрите только, осторожней шутите! В Петербурге, особенно в гвардии, полно шалопаев, готовых оскорбиться на любую остроту! Да, так о чем это мы? А! Так вот, я ведь предлагал выкуп, постепенный, растянутый на поколение — ничего революционного. Но у нас революцией называют малейшее умаление владетельных прав.

— Выкуп это неплохо, — состорожничал я, — да только откуда у крестьянина возьмутся деньги на себя, а у казны на всех?

— Вот и я не представляю, — он тяжело положил ложку, словно тема эта лишила его бодрости и силы. — Потому и движемся мы не указами, а примерами. Вашими, к слову, в том числе.

Внесли ростбиф, жаркое и, к моему изумлению — картофель и макароны с овощным соусом.

— Удивлены? Ростбиф-то понятно, многие оценили, я в Англии полюбил, к тому же, на англичанке женат…

Отсутствие госпожи Мордвиновой напрягало меня с самого начала обеда, и я счел возможным спросить напрямую:

— А где же Генриетта Александровна?

— Недомогает, просила извинить, — отсек Мордвинов.

Приняв это за нежелание раскрывать подробности, я переключился на пасту.

— Пробуйте, пробуйте, Сергей Петрович! Чудо, до чего простое блюдо эти макарони и спагетти, и хранить удобно! Я, когда в Италии корабль год стоял, пристрастился, во всех тратториях подавали, и на разный манер. Только итальянцы едят их иначе, втягивают с присвистом, будто боцман в дудку сигналит.

Жаркое не впечатлило, самойловский повар делал не хуже, но великолепный ростбиф, нарезанный тонюсенькими ломтиками таял во рту, а вот гарниры не стоило готовить с таким бешеным количеством пряных трав. Впрочем, что взять с итальянцев и французов?

— Что вы полагаете необходимым предпринять, дабы Россия с иными народами сравнялась или, того лучше, превзошла?

Если я правильно догадался, то Мордвинов подводил к своему любимому коньку — протекционизму. Нам в Вышке на истории экономических теорий эту сладкую парочку, протекционизм и фритрейдерство, прямо в мозг натолкали, забыть никак невозможно. Оба подхода не более, чем инструменты, только ныне свое направление сторонники возводят в абсолют, а противников считают бестолочами. Использовать оба метода нужно умело, порой даже одновременно. Но Мордвинову я это говорить не стал, решил капнуть бальзамом на душу:

— Рынок наш, в особенности производства, которые у нас только заведены и еще не развились до значимых пределов, надлежит защищать таможенными тарифами, а иногда и полным запретом на ввоз определенных товаров.

Адмирал просиял:

— Я предвидел, что при вашем разуме, вы непременно это поймете!

— Но в деле этом важно не увлекаться слишком… — немного сбил я градус восторга.

— Почему же?

— Представьте нашего купчишку, который затеял делать… ну, скажем, часы карманные.

— А-ха-ха-ха, — зашелся в смехе Мордвинов, — брегет, ну вы скажете!

— А что? Русский человек изобретателен, хоть Кулибина вспомните, почему бы и не часы? Но я их взял к примеру, давайте считать, что купчишка сумел добиться запрета на ввоз карманных часов.

— Так он же, прохиндей, тотчас решит, что незачем стараться — и так купят!

— Вот именно, Николай Семенович! Без соревновательности любое дело киснет, перестает изыскивать новые способы к улучшению и удешевлению.

Краткое изложение принципов конкурентного производства заставило адмирала задуматься и зачислить меня в списки «интересно мыслящих людей».

— Да, мы слишком привыкли заимствовать от искусства и трудолюбия чуждых народов. А необходимо все это производить внутри наших пределов, иначе до предназначенного нам совершенства не дойти…

— Беда еще в том, что мы продаем зерно, лес, пеньку, лен…

— Простой продукт, как называл Адам Смит.

— Да-да, то есть плоды земли и труда, которые дешевы, а покупаем творения искусных мастеров, в которые вложено более труда, нежели простых субстанций.

За столом мы остались одни, и хозяин спохватился, что пора переходить к сладостям, для чего пригласил в кабинет. Туда подали кофе, любимую хозяином малагу и десерты — варенье, сушеные фрукты, орехи, конфеты и фигурное печенье.

Пока лакей или камердинер накрывал маленький столик на двоих, я смотрел, как на льду Крюкова канала бойко торгуют с саней дровами и мороженой рыбой. Слуга удалился, плотно закрыв за собой двери, Мордвинов посмотрел на меня прямо, и я понял, что безопасная часть беседы кончилась.

— Вы уж простите старика, — ласково начал хозяин, — но каких мнений держится ваше общество насчет усовершенствования образа правления?

— Если вы полагаете, что мы имеем республиканские устремления, то смею заверить, что это не так.

Дальше я повторил свои доводы о преждевременности каких-либо республиканских установлений, которые раньше высказывал Ивану Липранди и, кажется, убедил адмирала в том, что мы на устои не покушаемся.

— Отчего же тогда, Сергей Петрович, вы не вступили попросту в Вольное экономическое общество? Ведь цели совпадают?

Причин хватало. Например, общество, в привычном для России стиле абсурда, именовалось одновременно «Императорским» и «Вольным». Как могут два эти понятия сочетаться в одном — тайна сия великая есть. Если вольное — то никак не императорское, и наоборот. А лучший символ отношения к подобным начинаниям даст в будущем Николай I: он выпрет общество из здания на углу Невского и Дворцовой, а на освободившемся месте построит Главный штаб. Вот так-то, армия прежде экономики, но я предпочел Мордвинову это не говорить.

Вместо этого я показал разницу: не только записки, собрания, премии за лучший урожай, выступления передовиков и обмен опытом, но и совместная деятельность, своего рода кооперация. Совместные закупки, совместные продажи, использование общих наработок каждым членом и так далее.