Не декабрист (СИ), стр. 36
Я заснул, не найдя ответа, который бы меня успокоил.
Глава 13
Экономика по Мордвинову
Атмосфера в особняке Самойловых сильно поменялась, и не только потому, что дворня целую неделю конопатила щели, через которые мог просочиться зловредный сквозняк. По дому туда-сюда носились слуги с вещами и сундуками — собирали обоз в Балаклею, куда, в более приятный климат, временно переселялась женская часть семейства.
В Сониных комнатах ширмами отгородили угол, где доктор Арендт держал свои склянки, шпатели и… стетоскоп. Обычную деревянную трубку, похожую на дудочку — ну грех же не подсказать такую простую вещь!
— В Париже видел нечто похожее у доктора Лаэннека, но ваш выглядит иначе… — сомневался поначалу Николай Федорович, а потом своими восторгами переполошил все медицинское сообщество Петербурга.
Теща Екатерина Сергеевна, известная в молодости, говоря мягко, развеселым образом жизни, на склоне лет превратилась в исключительно заботливую мать (и, надеюсь, бабушку). Она рассылала письма в имения, подбирая кормилиц и выясняя, где есть надежные повитухи. Арендт уверял, что и питерские отлично справятся, но теща брать с собой в Балаклею акушерку отказалась.
Уклонился от поездки и Фома — он, похоже, набедокурил сильнее, чем хотел показать. Зато он на пару с Митяем сопровождал меня везде и всюду, в том числе на Офицерскую, где собиралась верхушка общества — старшины ячеек. Мы с Липранди потихоньку внедряли основы конспирации, по примеру «Арзамаса» все члены носили прозвища, а их сообщения или статьи подавались обезличенно, дабы, как сказано в уставе общества, «отрешить как между вступающими ныне, так и впредь вступающими членами проистекающее только из уважения к рангу и старшинству согласие мнений». Старшины друг друга пока что знали, члены в ячейках тоже, а вот кто состоит в другой ячейке — уже нет.
Мокрые шинели и крылатки сохли на вешалках у входа, девять человек расселись у стола, двое вытащили трубки, а пятеро — табакерки. После кратких отчетов о содеянном, слово перешло к Рюмину. Он поначалу чувствовал себя скованно, осознавая, что кроме князя Трубецкого в старшинах есть еще граф, барон и даже персона, которой молва приписывала осьмушку императорской крови. Но постепенно, видя, что мы обходимся без титулов и преспокойно величаем друг друга «Ужо», «Полугреком», «Флейтой» или «Журавлем», обвык и теперь общался на равных.
Он принял отчеты по картофелю, свекле, молоку и прочему, сложил их аккуратной стопкой и уставился на меня.
— Итак, господа, мы в этом году впервые продавали хлеб и лес из поместий не поодиночке, а сообща, чтобы исключить мелких посредников. Флейта, порошу доклад.
Самый широкий из нас, служивший прежде по комиссариатской части, кашлянул и некоторое время прилаживал очки на постоянно красное лицо.
— Расход наш, господа, вырос на тридцатую долю, а продали мы на двенадцатую дороже, — начал он с выводов, кратко изложенных в самом начале отчета, как я научил, — то есть выгадали пять процентов. А будь у нас товару вдвое, то могли бы взять еще два-три процента сверху.
А голос у него довольный-довольный — ну как же, нашли баг, надурили систему, но все честно! И все за столом запереглядывались, задвигались, гордясь успехом.
— Препоны, недостатки?
— В Твери Курцов упирался до последнего, отказывался от запрошенной цены, пока не продали без него.
— Ну так что же? — удивился Журавль, тоже мужчина в теле (я постарался, чтобы все прозвища не были связаны с внешним видом, фамилией или деятельностью носителя).
— Возмущался, грозил, кары небесные на наши головы призывал, обещал этого так не оставить.
— М-м-м… кроме возмущения, было ли нечто более существенное?
— Жалобы он подал, в департамент коммерц-коллегии при министерстве финансов и в министерство внутренних дел.
Радостное оживление сошло почти на нет.
— На что жалуется?
— На сговор, дескать, помещики стакнулись, дабы ценами душить купцов, которые испокон торгуют по справедливости.
Ужо фыркнул при слове «справедливость», но мне было не до смеха. Сэр Исаак Ньютон лет сто пятьдесят назад сформулировал, что на всякое действие есть противодействие. Здесь не физика, здесь кляуза, но попадет она на стол людям, способным устроить много каверз из-за лишней копейки, попавшей не в их, а в чужой карман. И это точно не последняя жалоба на общество.
— Сговор, — повторил я, пробуя слово на вкус. — Любопытно, кто ему подсказал.
Полугрек едва заметно повел бровью — ему в голову тоже приходила такая мысль, но он предпочел, чтобы ее высказали другие.
— С Курцовым надо побеседовать, — заметив, как зло оскалились Ужо и еще двое, я поспешил добавить, — нет, не пугать, а предложить условия на следующий год. Товара у нас наберется больше, зазор для торговли тоже вырастет.
— Зачем с ним возиться? — не поняли на дальнем конце стола.
— Чтобы обиду погасить — раз, чтобы показать, что мы готовы искать удобный для всех способ — два. Думаю, он после такого будет за нас держаться, станет, так сказать, нашим торговым агентом.
На лице Ужо нарисовался откровенный скепсис, я постарался его развеять:
— Человек-то наш, если вдуматься. Сразу понял, с чем столкнулся, но поступил по закону, хотя мог бы нанять поджигателей или еще какую пакость измыслить. Таких надо привлекать и держать рядом.
Лакей в ливрее доставил приглашение от адмирала Мордвинова — почерк твердый, текст без казенной сухости, но лишних слов, титулов и реверансов тоже нет:
«Сергей Петрович, ваша светлость! Будучи наслышан о трудах ваших и общества вашего, почел бы за удовольствие лично побеседовать о предметах хозяйственных, для чего прошу пожаловать на обед.»
Мордвинов.
Сейчас, о чем знали все — председатель департамента государственной экономии в Государственном совете, бывший морской министр, полный адмирал (тоже нефигово!), весьма образованный старик, терпимый при дворе в периоды «высочайшего либерализма» и пребывающий без места, в отставке или опале все прочее время.
Через несколько лет, о чем знал только я — председатель Вольного экономического общества и единственный, кто осмелится голосовать против смертного приговора декабристам. Глыба, матерый человечище, «вся русская оппозиция в одном лице».
Дом его в три этажа и двенадцать окон по фасаду стоял на углу Театральной площади и Никольской улицы, совсем недалеко от Офицерской. Стены в приемной, вопреки ожиданиям, украшали не картины маринистов, а работы итальянцев кватроченто и старых голландцев, среди которых воду изображал только вид Гранд-Канала в Венеции.
— Любуетесь? — раздалось сзади. — Это Гирландайо, XV век, «Портрет мальчика».
— Прекрасная вещь, ваше высокопревосходительство.
— Без чинов, прошу вас, Сергей Петрович, без чинов. Это что, слезы, малая часть уцелевшего… Рафаэль мой сгорел, и Пинтуриккьо сгорел, уцелели, слава Богу, рисунки Микельанджело и вот эти…
— Как сгорели? — ахнул я. — Когда?
— Да вместе с Москвой, при бонапартовом нашествии, пять лет тому.
Он с грустью пригладил седые кудри по бокам от обширной залысины (и стал еще больше смахивать на портрет Бенджамина Франклина), но тут же спохватился:
— Я же вас на обед зазвал, а кормлю баснями! Прошу в столовую!
Стол накрыли малый, всего на десять человек — ближние, два племянника, управляющий, место по правую руку от Мордвинова пустовало, по левую усадили меня. Закуску выставили на французский манер, не фуршетом в гостиной, а на общий стол — балык, семга, паюсная икра, к ней малюсенькие булочки, чухонское масло на льду, яйца вкрутую и винегрет. И пять или шесть графинчиков с водкой разных видов.
Лакеи шуршали за спинами, подавали и накладывали в тарелки. Подцепив серебряной вилкой рубиновый винегрет, Мордвинов замер, перевел на меня взгляд и дождался, пока я прожую: