Не декабрист (СИ), стр. 35

— Не могу сказать наверняка, откуда ветер дует.

— Мы опять совпадаем во мнениях, — черные глаза Липраднди уставились мне в лицо, как два дула. — Потому считаю нужным заняться этим по-серьезному.

— Вы лично?

— Упаси бог, во всяком случае, не на виду. У меня люди, имеющие подходы к писарям в канцеляриях. Жалованья там маленькие, помочь денежному другу почтут за счастье. Для начала определим, откуда бумаги и чьими руками писаны.

— Хорошо. Но важнее знать, не кто написал, а откуда это идет. Одно дело, если завистливый штабс-капитан, и совсем другое, если наверху ищут повод.

Иван кивнул и набросал несколько понятных только ему закорючек в записную книжку.

В царский поезд я попал милостью вдовствующей императрицы Марии Федоровны, причем милости не мне, а Соне — нас обоих включили в московскую поездку на закладку храма Христа Спасителя. Но по известным причинам Соня осталась в Петербурге, на что мне ее величество сперва высказало неудовольствие, а после выяснения причин — монаршее благоволение.

Так или иначе, двенадцатого октября 1817 года я торчал у кромки Воробьевской кручи и мерз как цуцик — ветрило дул такой, что шинели парусили и хлопали, а дьякон придерживал кадило, чтоб не унесло. Молебен служил митрополит Августин, публика дрожала, за исключением дам, которым этикет позволял одеться теплее, да штатского в бобровой шубе, из которой торчал поминутно утираемый платком нос.

Первый ряд составляли государь, обе императрицы, совсем молодой, почти мальчик, но уже вымахавший в коломенскую версту великий князь Николай Павлович да прусский принц Вильгельм, а также их приближенные.

Я торчал в третьем ряду справа и украдкой косился на город — место под храм выбрали почти на самом краю. Только я никакого храма там не помнил, там был партер МГУ, смотровая площадка, канатная дорога, а храм стоял на Волхонке.

Она, кстати, вполне видна — ни стадион, ни новые дома на Усачевке, ни «Золотая миля» не загораживали усадьбу Трубецких в Хамовниках, Зачатьевский монастырь и Кремль. Москва лежала как на блюде: золото куполов, дома и домики, лента реки, дымки печей, едва заметные точки обоза, ползущего по Остоженке.

Ветер дунул прямо в лицо, вышибив слезу. На редкость странное место выбрал архитектор, не зря главное здание МГУ отодвинули от края почти на километр! Наверняка стройку забросят, и Александр, стоявший впереди всех с непокрытой головой, так и умрет, не увидев завершенного храма.

Молебен тем временем закончился, началось броуновское шевеление в предвкушении скорого обогрева, государь и свита двинулись вдоль строя гостей.

Дошли и до нашего фланга.

— Ah, Troubetskoi! — государь заметил меня и подозвал движением затянутой в перчатку руки.

Говорил он на французском, я давно знал, что отвечать лучше тем же манером.

— Храбрый поручик, — показал он меня немецкому принцу, — взял в плен самого Макдональда!

— Ach so! — удивился симпатичный белокурый парень и пожал мне руку, с удовольствием отметив среди моих наград Pour le Merite и Кульмский крест.

— Слышал, — вернул себе инициативу Александр, — вы устраиваете на юге нечто вроде сахарного завода?

— Так точно, ваше величество. Сеем свеклу, строи завод в Балаклее.

— Похвально, — произнес он с мягкой благосклонностью, не вникая в суть, но одобряя в принципе. — А где же ваша очаровательная жена? С тех пор, как она покинула фрейлинский пост, двор по ней скучает.

— Александр, — услышала вопрос Мария Федоровна, — княгиня Трубецкая ждет ребенка и потому не смогла приехать.

— О! Прекрасно, надеюсь, это будет сын. Князь, передайте вашей очаровательной супруге мои пожелания здоровья.

— Непременно, ваше величество.

Царская милость — вещь приятная, спору нет, многие мне позавидуют. Только правила игры неизменны: чем заметнее становится человек в толпе около трона (или совета директоров), тем больше тех, кто считает его успех личной обидой.

Отогреться удалось только у посаженного отца во дворце, где исправно топились два десятка печей. Да еще бокал «Мартеля», который не только согрел руки и ноги, но и развязал язык.

— Рассказывай, племянничек, что на Воробьевых творилось, — слегка приболевший Иван Дмитриевич сидел в креслах, закутанный в шерстяную шаль поверх атласного шлафрока.

— Государь ко мне подошел, — прихвастнул я. — Расспрашивал о делах, о семье, велел передать Софье пожелания здоровья.

— Это хорошо.

— А еще отрекомендовал прусскому принцу Вильгельму! — черт его знает, тот ли это Вильгельм, что станет первым императором Германии, но по возрасту вроде подходит.

— Тоже хорошо, — с хитрецой наклонил голову набок посаженный. — Но скажу, как старший: милость забудется, а зависть нет.

— Так, дядюшка, именно так, понимаю.

— Бог с ним, с государем, ты лучше расскажи старику, как твоя мануфактура, — и он наклонил голову в другую сторону.

Едва я раскрыл рот, как мне в пьяную голову стукнула идея:

— Дядюшка, вы же вроде патриарха среди московских Трубецких?

— Не то чтобы патриарх, но вес и уважение имею.

— А фрязинские Трубецкие уважают?

— Варька-то? Да я ее дитем малым на руках таскал!

Назавтра, при полном камергерском параде, Иван Дмитриевич, прихватив меня, отправился визитировать Варвару Ивановну, которая сперва впала в умиление, потом уперлась и торговалась, как не торгуются на восточном базаре. Но мы давили с двух сторон — я с денежной, Иван Дмитриевич с родственной — и Кондрашева я перекупил со всей семьей за десять тысяч ассигнациями, но при условии, что все его фрязинские станки и запасы остаются Варваре. Кондрашов вольной обрадуется, но как среагирует на потерю станков? Впрочем, черт с ними, компенсирую, мне человек важнее железок и деревяшек.

— Ты хмуришься, — подошла и погладила меня по голове Софья.

— Считаю, — не то чтобы соврал я.

— Деньги?

— Скорее, взаимосвязи.

Она перебрала бумаги на моем столе, посмотрела на листы, не вглядываясь в цифры, ее больше занимал порядок, в котором они разложены.

— Четыре угла, как в вышивке. У матушки есть такой узор — по углам разное, а в середине сходится в один цветок.

На ее лице играл румянец, который доктор назвал добрым знаком, а я почувствовал простую, глупую, физическую радость оттого, что рядом стоит именно Соня, а не супруга, выбранная исключительно по экономическим причинам. Хотя говорят, что браки по расчету — самые крепкие.

— А ты все о делах думаешь, — слегка упрекнула меня Софья. — Даже сейчас.

— Да, делу нужна защита, иначе оно не устоит, — получилось у меня слишком сухо для такого момента

Она не обиделась, только посмотрела внимательнее.

— Ты про те дела, о которых с Иваном Александровичем шепчетесь?

Вот не рассказывал я ей подробности, не рас-ска-зы-вал! Но утаить что-либо от умной женщины в ее собственном доме никак невозможно, она складывала обрывки информации от горничных, камердинеров, родни, из того невидимого телеграфа, линии которого пронизывали все пространство вокруг нее.

— Деньги, сколь бы их не было, одни не уберегут, — сформулировал я скорее для себя, чем для нее. — Нужны глаза, которые видят раньше, чем бумага доходит до нужного стола. И нужны руки, способные эту бумагу остановить, прежде чем она превратится в дело.

— Паскевич…

— Иван Федорович — рука военная. А нужна еще другая, что рядом с государем.

Соня промолчала, только взяла меня под локоть и прижалась щекой к плечу — жест более красноречивый, чем любые слова.

Мы ушли в спальню поздно. Я лежал, слушая ее ровное дыхание, и перед закрытыми глазами стояла карта с четырьмя углами, сходящимися в середину, как цветок на вышивке ее матери. Но где-то уже пряталось лезвие, готовое распороть узор; некто в столице, некто терпеливый и сидящий высоко, уже задал себе вопрос, который рано или поздно прозвучит вслух: а не слишком ли шустер князь Трубецкой?