Не декабрист (СИ), стр. 34
Из мастерской я выбрался, только когда стемнело, а Митяй уже в четвертый раз звал меня ехать обратно. Здоровый, ядреный воздух, в котором чувствовалась подступающая осень, взбодрил уставшие силы. Когда коляска с Митяем на козлах пересекла Яузу и выкатилась на бульвары, я цыкнул зубом — забыл потребовать от Гладкого соблюдения тайны! Чем меньше щелей, через которые будет утекать информация, тем легче мне будет. Нет, в наличие злого умысла у Гладкого я не верил, это тип увлеченного человека, который заинтересован только в реализации своих идей и ни за что не будет интриговать против того, кто ему такую возможность предоставил. Но вот поделиться удачей с женой, детьми, ткнуть в нос насмешникам-соседям — это запросто.
Придется все это тщательно прописывать в договоре.
До петербургского особняка Самойловых доехали уже после заката, и до самой полночи шла неостановимая колгота: разгрузить багаж, распрячь лошадей, развести их по стойлам, укатить повозки в каретный сарай, согреть воды, разобрать багаж, распределить, что в стирку, чистку или вообще выкинуть, сделать ванну княгине, постелить свежее белье, накормить… Я едва успел кратенько рассказать теще о поездке и просмотреть самую срочную почту, как понял, что сейчас засну за столом и меня не остановит даже храп Митяя, от которого дребезжали стекла.
Дом заснул почти мгновенно.
Особую, как после большого праздника, тишину нарушила проехавшая под окнами телега, я встал и побрел умываться, а Соню в такое время и пушкой не разбудишь. Дворовых почти не видно, двигались они медленнее обычного, но в установленный час горничная тихонько поскреблась в дверь спальни с утренним кофе.
— Поди прочь, — голос Софьи прозвучал резко, даже раздраженно, чего раньше за ней не водилось.
Горничная мгновенно исчезла, оставив после себя лишь звяканье кофейника и горьковатый дымок. Я аккуратно, чтобы не скрипнула, приоткрыл дверь и прокрался к жене. Соня лежала бледная, с тенями под глазами, с испариной на лбу, хотя в комнате скорее прохладно, чем жарко.
— Что с тобой?
— Голова кружится и тошнит немного. Пройдет, верно.
Положил ладонь на лоб — нет, не горячий, это немного успокоило. Но со здешней медициной можно на два счета окочуриться от болячек, с которыми в мое время справлялись копеечные таблетки. Тут в правящих семействах запросто мерли от неверного лечения, чего уж говорить о остальных. Пиявки, александрийский лист и роскомнадзор-настойки от всего подряд. Но врач все равно нужен…
— Я пошлю за доктором, — постарался я не выдать волнения.
— Не нужно, Сережа, право…
— Нужно-нужно, никаких возражений.
Очень хотелось выглядеть всего лишь заботливым мужем, а не человеком, у которого при мысли о гриппе или туберкулезе холодеет внутри.
За доктором послала теща, мои слабые возражения она отмела с ходу — Николай Федорович прекрасный врач, только что вернулся из Парижа, где учился в Сорбонне и сам читал лекции.
Круглолицый розовощекий немчик с кудрявыми по нынешней моде волосами поразил меня висевшими на шее орденами Святой Анны (с алмазными знаками!!!) и Святого Владимира. А еще — тем, что помыл руки перед контактом с пациенткой. Напрягши память если не свою, то Сергея Трубецкого, я понял, что встречал его во время Заграничного похода и позже, в Париже.
— Это штаб-медик гвардейской кавалерии Арендт, — запоздало сообщила теща, когда за доктором закрылась дверь спальни.
Полчаса я мерял коридоры и анфилады шагами, пытался отвлечься на список дел и фамилии купцов, которым можно продать машины Гладкого, но мысли упорно соскальзывали к медицине. В голове крутились холерные бунты, оспопрививание, кровопускания и немыслимые для моего века смерти от пустячных нагноений или простуд.
Арендт вышел с профессионально сдержанным выражением лица, слегка улыбаясь:
— Ничего опасного, ваше сиятельство. Голова покружится еще неделю-другую, тошнота тоже обычное дело. Советую покой и легкую пищу.
Больше он ничего не прибавил, предоставляя слушателям догадываться самим. Доктор откланялся, Екатерина Сергеевна тут же отстранила меня и ринулась в спальню, откуда донеслось приглушенное воркование.
Глушить тревогу дома не получалось, с каждой минутой росло ощущение, что от меня что-то скрывают, я решил поехать по делам — на таможню, разобраться с очередной криво наложенной пошлиной — чтобы только не видеть суету горничных, но меня призвали в спальню. Теща отправилась раздавать распоряжения дворне, бледная Соня сидела у окна, завернувшись в индийскую шаль поверх ночной сорочки.
— Сережа…
И замолчала. На бледных щеках проступили розовые пятна, волосы мои начали вставать дыбом.
— Доктор Арендт сказал мне нынче кое-что… я не решалась говорить сразу.
— Что же? — чуть не заорал я.
— Кажется, — она опустила глаза, голос дрогнул, — кажется, у нас будет ребенок.
Несколько секунд я тупо молчал, потом думал, какой же я идиот — супер-пупер управленец из XXI века, вселенских масштабов проекты, чуть ли не заговор, а догадаться о причине недомогания, когда все, буквально все, на нее указывает, не смог. Два и два сложить оказалось не по силам.
А потом по телу разлилась… да, благодать. Простое счастье, без примеси расчета, без всей той арифметики, которой я жил последние годы. Я взял Сонину руку и поцеловал — неловко, порывисто, долго. Она наконец подняла на меня глаза и улыбнулась — слабо, зато счастливо.
Радость держалась во мне долго, несмотря на мысли о будущем, уготованном еще не родившемуся ребенку. Что его ждет? Моя победа ценой чужих жизней или разгром, плаха или острог? Никогда раньше у меня не было детей, никогда я не испытывал родительских чувств, и все накопленное за годы жизни сейчас сошлось в одной точке — хрен я вам проиграю! Я за этого ребенка, если потребуется…
Что именно я сделаю, так и не решил, уж больно жуткие образы крутились перед глазами. Просто чуть-чуть сжал Сонины пальчики и бормотал нечто подобающее — о радости, о будущем наследнике рода, о том, что непременно нужно написать родне, что надо переехать в деревню на юге, там здоровее климат…
Спустя неделю, занятую делами службы и непредвиденно муторной цессией на три векселя, в людскую пришел уличный мальчишка и, путаясь в соплях, передал записочку Митяю, от которого она попала ко мне.
Дела у синьора Конноли, судя по тому, что его заведение переехало на Почтамтскую улицу (за углом от «бриллиантовой» Большой Морской) шли неплохо. В переднем зале горели аргандовы лампы, но заднюю комнату Конноли обставил как прежде. Там потрескивали свечи и уже скучал Липранди в партикулярном платье.
Стул подо мной скрипнул, когда я привычно подался вперед, чтобы слышать тихий голос Ивана.
— Сергей Петрович, спасибо, что быстро пришли.
— Что случилось?
Он сперва разлил кофе по чашкам, а потом ответил:
— В канцеляриях ходят бумаги на ваш счет. Не то, чтобы совсем доносы… По Инспекторскому департаменту прошла бумага, что вы пренебрегаете делами службы.
Я вскинулся возразить, но Липранди остановил меня поднятой ладонью:
— Эта у шефа вашего полка. Хуже, что к Аракчееву попал рапорт, в котором указано на ваши дела, «недостойные звания князя и дворянина». И совсем плохо, что Инспекторский департамент получил сообщение о ваших тратах.
— Кого они касаются? — чертова аристократическая гордость порой прорывалась сама по себе, без моего участия.
Иван продолжил без выражения, сухо констатируя факты:
— Никого. Но там указано, что ваши траты существенно превышают ваши доходы. Да-да, Сергей, по отдельности это все мелочи, но что, если все три бумаги сойдутся вместе? И я уверен, что таких бумаг нас ждет еще много.
Бутурлин? Нет, не в его характере. Пальнуть в лоб — это да, а писать кляузу… Нет, не он. Обиженный сослуживец, которого я обошел чином? Возможно. Кто-то с юга, возмущенный быстрым ростом моих земель? Не исключено…