Не декабрист (СИ), стр. 33

— Воздухонагреватель добавьте.

— Why???

— Дешевле выйдет горячим воздухом дуть, меньше угля потребуется.

Пока господа англичане переваривали новацию, я сделал еще одну:

— Всю обработку руды вынести в Каракубу.

— Но туда придется возить уголь для машин и сушки!

— Вот именно, уголь туда, руду оттуда, телеги все время загружены.

— Телеги, — скривлся Смит. — В распутицу…

— Надо хорошую прямую дорогу построить, по английскому же методу инженера МакАдама.

— Людей нет и подрядчиков нет, — пригорюнился Причард.

Тут внезапно оживилась Софья, до того любовавшаяся осенней степью:

— Подрядчиков я вам, Иван Яковлевич, найду, из тех, что при батюшке нам строили мосты через Донец и Балаклейку и дорогу между ними, люди надежные. А как построят вам, начнут от меня в сторону Харькова.

«Куда, бляха-муха!» — чуть не завопил я, представив, сколько денег уйдет на такое дело, но вовремя прикусил язык. А потом осознал, что в этом есть прямая хозяйственная польза: так или иначе, дороги нам строить придется, без вывоза производству грош цена. А отбить затраченные деньги можно, если проложить дороги-макадамки как можно ближе к будущим железным. Одна беда, тратить надо сегодня, а экономия получится очень-очень не скоро.

Нет, две: дорога на Харьков непременно пройдет через земли военных поселений.

Глава 12

Покровские ворота

В обратную дорогу с нами увязался Фома Рябыш, заявивший, что соскучился по Петербургу. Названному брату отказывать грех, но Причард мне на ушко поведал, что у Фомы неприятности с войсковым начальством — то ли с пьяных глаз подрался со станичным атаманом, то ли правление сжег. Набедокурил и решил, пока все уляжется, свалить куда подальше.

Поначалу Фома помалкивал, потом начал потихоньку балагурить, а на третий день неотрывно ехал рядом с каретой и рассказывал Софье о казачьих жизни и быте. Соня, как любая образованная девушка в России, могла рассказать о нравах дворянства в Англии и Франции, немного — о своих крепостных в центральных и северных губерниях, а про донцов почти ничего не знала. Вот Фома и просвещал по мере сил.

До Москвы доправились на удивление быстро, несмотря на многочисленные обозы, тянувшиеся по всем дорогам на север. Забрал у Ивана Дмитриевича пришедшие на мое имя письма — из полка, от Липранди, от контрагентов и, неожиданно, от Бетанкура.

Августин Августинович прознал о моих ткацких затеях в Ярославле, вернее, о размахе, настоятельно рекомендовал найти в Москве Алексея Гладкого, некогда работавшего на Александровской мануфактуре. Аттестовал его Бетанкур в степенях превосходных — умелый механик, окончил Академию художеств, изобретатель, удостаивался денежных наград от государя, но по семейным обстоятельствам переехал в Москву, где продолжил заниматься ткацкими и прядильными машинами.

Легко сказать — найти в Москве. До миллионника, конечно, еще очень далеко, но я-то тут совсем ни ухом, ни рылом…

— Что пригорюнился, молодец? — как обычно гулко хватил меня по спине Иван Дмитриевич.

Посаженный отец от своей функции и по окончании свадьбы не отказался и опекал меня как сына, жалуясь на своих — Юрку и Николку.

— Да вот, — показал я Ивану Дмитриевичу письмо, — надо человека в Москве найти, Гладкого.

— Гладкого человека? — опешил троюродный дед, но тут же отмер, — а, прозвание такое… Постой, да я его знаю!

— А где живет? — обрадовался я.

— Вот где живет, не скажу, а деньги мы ему на прядильную машину собирали, по подписке. Сашка, балбес, тогда еще шутки ради деньги спрятал, за что был Сергеем Львовичем порот.

— Какой Сашка? — от резких извивов мысли Ивана Дмитриевича оторопел уже я.

— Так Пушкин же, он у меня частенько торчал, танцам учился, а как в Петербург увезли, его балбесово место Николка занял.

Оппаньки. Про Солнце Нашей Поэзии мне рассказывали «арзамасцы», да вот сейчас выяснилось, что мы на расстоянии «одного рукопожатия», но лично пока не встречались, наверное, потому, что А. С. учился в Лицее. Ну да ничего, какие наши годы.

Стряхнув очарование великого имени, я настойчиво направлял Ивана Дмитриевича, пока он не вспомнил зацепку — вроде Гладкой обитал около Болвановки или Швивой горки, а где точно, знал камердинер Трубецких, возивший туда подписочные деньги.

Дом стоял на уклоне Гончарной улицы, зарывшись наполовину в землю — слева один этаж, справа два. Из сарая-мастерской во дворе за потерявшим несколько плашек забором доносился мерный стук.

Внутри по всем стенам тянулись полки, уставленные десятками моделей разнообразных механизмов, среди которых я опознал ткацкий стан, подъемник и, кажется, часы без циферблата. Принюхавшись, я понял, что воздух мастерской насыщен удивительным букетом от железа, масла, стружек, краски, шерсти и бронзы.

Хозяин, седобородый и худой, в заляпанном фартуке мастерового, уставился на меня:

— Что вам угодно?

— Бог в помощь, вы Алексей Филиппович будете?

— Он самый, чем могу служить?

Следующие несколько часов Гладкой показывал мне модельки, заводил их и жаловался:

— Вот, прядильная машины, построено две, несмотря на составляемое ею значительное облегчение труда, а также избавление от утомительного и беспокойного телесного движения. И по недостаточности средств не могу в построении моих многочисленных изобретений идти далее изготовления небольших образцов, кои вы по стенам видеть изволите. Когда в Петербурге жил, часы изготовлял, каминные, но там новизны никакой…

Он поглядывал на меня с осторожной надеждой человека, привыкшего, что его навещают из любопытства, слушают из вежливости и забывают из легкомыслия.

— Который год бьюсь. Одни смеются, дескать, блажь. Другие говорят, нам чужих станков не надобно, у нас свои пусть хуже, да привычные. А соседи и вовсе за спиной пальцем крутят, мол, Гладкой на старости лет умом тронулся.

— Подписка, значит, не помогла?

— На подписку я те два станка и построил, и на том конец. Думал уж бросить все да распродать, ан нет, руки сами доделывать тянутся.

— Алексей Филиппович, в Ярославле Кондрашов, может знаете такого, из Фрязино, большую мануфактуру на мои деньги строит, с жаккардовыми станками. Вот туда бы прядильная машина очень пригодилась, да не одна, а десяток или два. Да еще мне в имения не меньше числом, — я уж не стал расписывать, что не только в мои, но и товарищам по обществу, да и Паскевичу с Воронцовым пригодится.

Он замер:

— Так когда же я столько построю? И где? Здесь-то одну, две, не больше…

— В Ярославль поедете, на жалованье, с жильем и харчами от мануфактуры?

По лицу его, сменяя одно другое, пробежали чуства радости, сомнения, досады, он несколько раз глянул в окно на дом, где, вероятно, оставались его семейные, дрожащей рукой погладил машину и с тоской выдавил:

— Простите великодушно, ваша светлость, да только мне шестьдесят шесть годков, стар я на переезды.

Да, не учел — это в XXI веке его ровесники козликами скачут, а ныне весьма почтенный возраст, да жизнь позади не самая простая, да семью с места сдергивать…

— Чертежи есть?

Гладкой открыл рот, закрыл его, посмотрел на станок, на меня… В нем боролись желание видеть свои машины в работе и опаска остаться в пролете.

— Чертежи выкуплю, жалованье положу, скажем, пятьсот рублей в год, пришлю учеников, чтобы они могли сами такую машину собрать. Ежели еще чего полезного придумаете, для рудников или свеклосахарных заводов или маслобоен, тоже выкуплю, с прибавкой жалованья. Годится такое?

— Да я… — выговорил он наконец, — век Богу молить буду, ваше сиятельство!

Гладкой попытался упасть на колени и облобызать мне руки, но я успел подхватить и удержать неожиданно легкое тело.

— Не надо, не люблю. Вот, возьмите двести рублей задатку.

Как говорится, ничто так не укрепляет доверие, как предоплата. Мы уговорились о деталях, потом я расспрашивал, можно ли машину удешевить, если делать не по одной, а партиями. Гладкой отвечал живо, радуясь, что его наконец восприняли всерьез, а я поймал себя на том, что улыбаюсь — редкое для меня в последнее время состояние.