Не декабрист (СИ), стр. 31

Софья надела светлое платье, на котором уже не было фрейлинского шифра, и один раз, когда священник произнес ее полное имя, чуть заметно улыбнулась уголком губ. Матушка ее, Екатерина Сергеевна, всплакнула тихо, по-настоящему. Иван Дмитриевич стоял прямо и сосредоточенно, как гренадер на смотру. Его владения на Покровке примыкали прямо к церковной ограде с калиткой, и уже через пять минут после венчания мы оказались во дворце-комоде на Покровке. Только там Иван Дмитриевич расслабился, облобызал нас, а меня еще и тряхнул, взявши за плечи, да так, что голова чуть не отвалилась.

— Вот, Серж, ты женатый человек, — удовлетворенно констатировал он очевидное.

После короткого празднования на Покровке вся кавалькада гостей, слуг, музыкантов и поваров отправилась догуливать в имение Садки, сразу за Хамовническими казармами.

Следующие дни слились у нас в калейдоскоп визитов: к родне ближней и дальней, друзьям и знакомым. Приезжали и к нам, в том числе два члена общества, что оказались в Москве.

В один из вечеров, когда мы остались вдвоем, Софья сидела у окна в домашнем платье, горничная расчесывала ей волосы, а я молча любовался, боясь спугнуть очарование мгновения. Горничная закончила и ушла, а Соня все также смотрела в окно:

— Сережа, так куда же мы едем в свадебное путешествие? Матушка спрашивала, я не знала, что ответить.

— На юг, через Тулу и Харьков на Балаклею и Кальмиус, — настала пора раскрыть карты, тем более что врать жене нехорошо. — Смотреть твое приданое и мои прожекты.

Она обернулась, и я приготовился к обиде, к разочарованию, может быть, к слезам — все-таки молодая жена ждала Италии, на худой конец Крыма, совсем в крайнем случае — киевских монастырей, а не объезда полей и дыр в земле. Но Софья рассмеялась так, как у нее случалось редко, обычно ее держали в тисках светские условности и обязанности фрейлины, и от этого смеха мне стало радостней, чем от любого признания в любви.

— Тогда уж, — черепаховый гребень в ее руках на секунду замер, — хозяйствовать вместе. Не для того я за тебя выходила, чтобы всю жизнь на водах в Бадене прожить. Тем более, любопытно мне посмотреть, чем я владею на самом деле, а не по купчим и отчетам управителей.

Вот уж такого ответа не ожидал, аж лицом переменился. Соня заметила и мягко добавила:

— Я же не наугад замуж шла, наводила справки о твоих делах.

Через два дня, перед самым отъездом нашего поезда, присоединились еще двое, которых Рюмин сговорил еще месяц назад и теперь прислал с запиской «дело свое знают, вином не грешет». Агроном Воробьев, невысокий, сутулый и въедливый человек, много работавший и на казну, и на частных хозяев, а с ним строительный подрядчик Гринев, детина с такими лапищами, что баскетбольный мяч казался бы в них теннисным.

Оба устроились в замыкающей повозке и всю дорогу старались лишний раз не попадать на глаза, уж больно их впечатлило, что Софья беседовала с ними о сахарной свекле запросто, как беседуют в свете о погоде.

Подхватив за Тулой мастеров Есипова, обоз наш потащился в облаках пыли на Ливны и Оскол. Софья поглядывала в окошко с любопытством, да и то, где было ей, княжне, воспитанной гувернантками-француженками, не выезжавшей дальше Царского Села, увидеть настоящую, коренную Россию?

Я же возился с цифрами, в которые каждую минуту влезал любопытный нос жены, и радовался, что конфетно-букетный период уступал место общему делу.

Коляску мотало в колее, как ладожскую барку в шторм, Николай Рюмин одной рукой держался за ручку, а второй прижимал к боку портфель с расписками, счетами и сметами. Рядом, укутанные в холст и поверх зашитые в рогожу, лежали отрезы шелка, присланные к свадьбе Кондрашовым из Фрязино. Лучшие из первых, вытканных на жаккарде, с четким узором, шедшим без повторов раза в три дольше, чем на обычных станках. Принял их Рюмин с удовольствием, подарок оборотистого крестьянина выходил куда лучше любого письма с поздравлениями.

Когда до цели оставалось верст тридцать с небольшим, Рюмин предпочел заночевать в Колупаевке, где спросил в трактире покойную комнату и ужин. Комната действительно оказалась тихой, но с рассыпаным по полу черносливом. Рюмин шагнул, пригляделся — чернослив обернулся тараканами, засуетился и, шеваля усами, кинулся по углам. Откушав жареной пулярки, Николай дождался, когда слуга уберет и вытрет стол, зажег еще свечу и вынул из портфеля стопку бумаг. Завтра предстоял доклад, по заведенной издавна привычке Рюмин в последний раз проверял цифры и раскладывал все в нужном порядке.

В имениях расширяли запашку под картофель, особенно в Тверской губернии, где крестьяне малость распробовали «земляное яблоко». Страшный неурожай 1816 года в Европе взвинтил цены на хлеб и помещики кинулись продавать зерно, обдирая крепостных, как липку, но князь настрого запретил увеличивать оброк или взимать его зерном. Хватало льна, шедшего в прядильни, и обрата — казеин выкуплен на год вперед, заводики строятся еще в трех местах. Поток золота с Урала понемногу нарастал и радовал больше всего: туда не требовалось почти никаких вложений.

Рюмин сверял цифры и ставил карандашом птички, раскладывая листы: сюда расчеты по углю, сюда по сахару, сюда расходы на подъемные и жалованье иностранным и русским мастерам… Сверив даты, Николай лишний раз убедился, что все согласовано: деньги с Чусовой пришли за месяц до появления Лефевра и Штиглица, доля от Кондрашева — за месяц до закупки семян свеклы и выплаты жалованья Воробьеву и Гриневу…

Случайности в торговом деле неизбежны, но чтобы один ручеек всякий раз вовремя подпитывал другой, подсыхающий, — такое возможно только при охватывающем все направления общем замысле, при заранее просчитанном и выстроенном расписании. Рюмин припомнил самое начало: Тверь, картоха да заводец, вроде как блажь молодого барина, наглядевшегося на заграничные порядки. Потом письма с Урала, Николай тогда и не понял, зачем князю человек с казенных заводов. Потом Кондрашов, мануфактура в Ярославле, Причард и уголь… Отдельные прихоти хозяина, у которого руки чешутся до нового, на глазах у Рюмина слились в общий круг, в колесо, где каждая спица поддерживает обод и все вместе крутятся на одной оси.

Это уже не просто хозяйство, понял Рюмин и задумался, подбирая слово. Хозяйство — это когда барин считает урожай да бережет лес от вырубки. У Трубецкого же выходило нечто совсем иное: деньги текли из одной губернии в другую, обрастая по дороге заводами, людьми, наймом иноземцев, паями, точно князь строил внутри империи свое княжество, а не просто повышал выход с имений. Рюмин поискал подходящее слово, но ничего, кроме «целокупности» не подходило, а само оно звучало негоже, и заключил, что надо бы спросить, но только у самого Сергея Петровича. Слишком много лезло из этих цифр в отчетах неподобающего для чужих ушей.

Балаклейское имение открылось нам за пологими увалами, в стерне от первых покосов ржи и пшеницы. У господского дома навстречу с двух сторон вышли Лефевр и Штиглиц, не сговариваясь, как два хищника на одну добычу.

— Потом, господа, все потом. Дайте в себя прийти с дороги, — тряска на дороге от Змиева выбила из меня все желание работать, хотелось лечь, закрыть глаза и ждать, пока мир перестанет дрыгаться.

Ранним утром, оставив Соню спать после жаркой ночи, я выбрался с управляющим на бричке в поля. Через полверсты мы нагнали маленького человека, ковырявшего почву у обочины.

— А, доброго утра, ваше сиятельство! — разогнулся Воробьев и отряхнул с пальцев землю. — Доброе поле, под свеколку в самый раз!

— Так ведь рожь… — возразил управляющий.

— Рожь вон туда, на склон, там ей лучше будет. К вечеру разрисую что куда, все по науке.

Управляющий крякнул, но ничего не сказал.

Гринева мы увидели около небольшого ручья, он вслух считал шаги вдоль берега и загибал пальцы, после чего застыл, шевеля только губами. При нашем приближении даже не шелохнулся, решая в уме некую задачу, потом кивнул сам себе и безбоязненно подошел с поклоном.