Не декабрист (СИ), стр. 2

— Полагаю, Ренье увидел в этом главную угрозу своей позиции и бросил все силы, чтобы выбить ладожцев, — заметил тот же полковник.

Паскевич кивнул, быстро окинул взглядом офицеров вокруг и снова остановился на Трубецком:

— Князь, скачите к ладожцам, передайте, что я посылаю им все свои резервы.

— Есть!

Коня под Трубецким убило уже у каменного забора фермы, но он успел спрыгнуть и дальше пробирался под стенкой — французская картечь секла нещадно.

Командир ладожцев, подполковник Оржанский, грязный и закопченный, как все его солдаты, нашелся в каменном сарае.

— Подкрепления? Отлично, просто великолепно! — он схватил Трубецкого за рукав и радостно тряс его, сверкая белыми зубами на закопченном лице. — Тогда попробуем отбросить французов!

— Саксонцев? — переспросил поручик.

— Французов, мой друг! Саксонцы четверть часа как прекратили нас атаковать.

Во дворе фермы капитан-ладожец строил к атаке, не обращая внимание на пальбу, то ли батальон, то ли резерв, командир полка указал капитану цель атаки, но едва тот выхватил шпагу и раскрыл рот, как шальной выстрел хлестнул по строю.

Упало человек пять, капитану картечины попали прямо в лоб и скулы, по строю пронесся горестный вздох. Трубецкой застыл, глядя на развороченную кровавую маску, только что бывшую лицом, и боролся с подкатившей тошнотой.

Подполковник грубо выругался и снова схватил Трубецкого за рукав:

— Сможете?

— Почту за честь! — князь выхватил саблю, сделал два шага вперед, чтобы его разглядели все солдаты в строю, взмахнул клинком и закричал, чуть не дав петуха: — Ребята, вперед!

Он побежал первым, не оглядываясь, но уже через десяток шагов с ним поравнялся первый солдат, за ним второй, третий, грянуло «Ура», и весь батальон, опережая Трубецкого, перемахнул полуразбитую артиллерией каменную кладку забора.

Передовой батальон только-только отбил очередную атаку французских фузилеров, которые отходилили к следующей ферме, такой же с виду, и никак не ожидали, что те, кого они только что не опрокинули, кинутся им вслед.

Фузилеров офицеры смогли остановить и развернуть только у невысокой каменной стенки, ограждавшей ферму, и французы оказались прижаты к ней без возможности отступить. Увидев это, Трубецкой возликовал и с криком «Быстрей, ребята!», потрясая саблей, бегом повел батальон в рукопашную. В мозгу мелькнула фраза «есть упоение в бою и бездны мрачной на краю», но первые шеренги уже сошлись, и вспоминать, откуда выскочили незнакомые слова, стало некогда.

Он кричал и не слышал собственного голоса в гуле орудий, лязге железа и реве солдат, только думал «Вот оно! Вот оно!», отбивая саблей штыки, помогая ладожцам слева и справа и принимая помощь от них. Его словно накрыло затмением, он чувствовал счастье, когда видел направленные ему в грудь острия и с наслаждением отбивал их.

Кругом в дыму бились и падали солдаты, каждые полминуты сквозь тугой воздух в свалку влетало ядро или граната, убивая, разбрызгивая кровь и раскидывая уцелевших. Понемногу затмение отступало, Сергей снова услышал крики на русском, французском и немецком, почуял запахи крови, пороха и горелого сукна.

Сбоку, у небольшой осыпи стенки он увидел двух сцепившихся солдат: потерявший кивер ладожец настойчиво тыкал штыком в смуглого фузилера без ружья. Француз схватил лезвие голыми руками и каждый раз успевал отвести его в сторону. Меж пальцев его текла кровь, но пропороть себе живот или грудь он не давал.

Князь не успел удивиться их злобным и одновременно недоуменным лицам, повторявшим раз за разом одни и те же движения, и просто рубанул фузилера. Француз упал, ладожец кольнул-таки его, выдернул штык, злорадно оскалился и кинулся обратно в схватку.

Вокруг дрались, пытались перелезть ограду и спастись, сдергивали вниз убегавших, падали, умирали, просили помощи, кидались с отчаянием на штыки…

Внезапно оказавшись на свободном пятачке у стенки он с помощью двух солдат взобрался на нее, отмахнулся саблей от попытавшегося достать его снизу фузилера и оглядел всю сцену. Сзади, у такой же ограды фермы, от которой они начинали атаку, разворачивалась легкоконная батарея — ездовые распрягали и уводили лошадей за стенку, пушкари тащили заряды. Справа и слева кипела рукопашная, ладожцы теснили французов, где-то совсем далеко, на флангах дивизии атаковали союзные прусские и австрийские части.

В двух верстах по направлению к Лейпцигу виднелась деревня, наверное, Штатериц, перед ней артиллерийский парк и несколько резервных полков, а на всем пространстве до нее творилась сущая замятня. Кто с кем дрался в пороховом дыму разглядеть было невозможно, но князь заметил, что почти все батареи заполошно снимаются с позиций. Не успев подивиться такой странности, весего в двухста саженях, на небольшом пригорке, князь разглядел явно штабную палатку, перед которой мельтешили фигурки в золотых эполетах.

«Эх, вот бы Бонапарт!» — взыграл азарт, но нет, разумом Сергей отлично понимал, что ставка императора не может располагаться так близко к передовым линиям. Командир корпуса или, чем черт не шутит, сам маршал Макдональд — может быть, но не Бонапарт.

Вокруг так и торчавшего на стене Трубецкого беспрестанно свистели пули, и в этом свисте он расслышал прозвучавшее музыкой «Ура!» — бегом подходили резервы от Паскевича.

— Саксонцы повернули фронт! — радостно прокричал ему снизу Никитка, знакомый по штабу прапорщик.

Новость отозвалась радостной дрожью — вот оно в чем дело, вот откуда замятня! Но если так, то можно ударить прямо на штабную палатку, до которой рукой подать! Вчера бы Сергей не отважился на такую авантюру, но игравшая в нем с самого утра мощная сила подталкивала и шептала «Давай! Рискни! Это твой шанс!»

— Братцы! — заорал вдруг окрепшим голосом Трубецкой, указывая саблей на палатку. — Там Бонапарт! Вперед, за мной!

Он легко спрыгнул со стены и побежал вперед, подметками чувствуя, как его нагоняют ладожцы и резер Паскевича.

— Вперед! Быстрее, быстрее! Послужим государю!

Пехотная масса с торжествующим криком ломилась вперед, ее не задержал даже залп в упор последнего французского заслона перед палаткой.

Сергей неотрывно смотрел на сверкание золотых дубовых листьев на мундирах, на очевидно старшего в штабе темноволосого и горбоносого генерала, потянувшего сабллю из ножен, и предвкушал стычку, но…

Он совсем упустил, что происходило по сторонам — а сбоку налетели несколько сотен донцов и, пока пехота сметала с пути роту, преградившую ей путь к штабу, ворвались на пригорок, срубив последнюю охрану, и расхватывали французских офицеров. Сергей рванулся из последних сил, не упуская из виду горбоносого, но опоздал — крепко сбитый казачина рухнул прямо с седла на генерала, не дав тому и поднять саблю, оглушил кулаком по башке и принялся споро вязать ему руки.

— Знай наших, вашбродь! — залихватски подмигнул он Трубецкому.

Почему-то ни раздражения, ни зависти, ни досады в Сергее не было, точно он знал, что ему предстоят более великие дела и что уплывший сегодня из рук орден — не последний в его карьере.

Упали сумерки, командиры устраивали свои полки на бивуаках, оставив впереди только цепь аванпостов. Громадные армии ворочались в темноте, устраиваясь на ночь — все видимое пространство покрыли огни солдатских костров.

Младшие офицеры штаба Паскевича устроились на ночлег в Штатерице, занятом последней атакой. Французы отошли к Лейпцигу и вокруг города тоже поблескивали цепочки дрожащих огней. Усталость позволяла не обращать внимания на тесноту, недовольные взгляды хозяина и хозяйки, и любопытные — двух мальчишек, четырех-пяти лет, которых вскоре загнали спать на чердак.

По улицам сновали посыльные, развозя приказы и диспозиции на завтра, а собравшиеся у очага офицеры обсуждали события прошедшего дня. Прапорщик Никитка откуда-то вызнал все подробности и со вкусом рассказывал, как случилась утренняя перестрелка с австрийцами, что поляк Понятовский получил маршальский жезл из рук Бонапарта, что лихие казаки Платова после кульбита саксонцев пленили оставшегося без солдат командира 7-го корпуса генерала Ренье…