Не декабрист (СИ), стр. 28

Он только чуть сощурился, с одобрением или досадой — я так и не понял.

В ночь перед дуэлью вместо того, чтобы спать, я зажег две свечи и принялся за письмо Воронцову.

'Милостивый государь, ваша светлость Михаил Семенович!

Ежели вы получите это письмо, значит, меня нет в живых и все прожекты мои осиротели. Зная намерение ваше оставить военную службу в пользу гражданской, предвижу, что по вашим заслугам государь назначить вас соизволит не меньше чем генерал-губернатором, и потому беру на себя смелость просить вас избрать для деятельности своей Новороссию.'

Далее я описал, какие выгоды могут проистекать из строительства завода, дал места залежей, перечислил условия мариупольского греческого судьи, отрекомендовал Причарда, Кондрашева и Рюмина, описал подробно все мои начинания, вплоть до перечня людей, которых нужно выписывать из Европы или других мест России — литейщиков, механиков, варщиков сахара и других. Под конец еще раз просил все затеи принять под свое крыло.

Больше никому в империи оставить такое дело я не мог. Я даже позволил себе расписать выгоды железных дорог и первичный план их развития. К полуночи я накропал десятка полтора листов, а к рассвету добавил еще столько же. Митяй только успевал менять чернила и ворчал, что я не сплю и ничего не ем. Пакет запечатал, надписал «Иван Петрович, будьте добры, передайте графу Воронцову», вложил в другой конверт и вывел уже для Митяя «Подполковнику Липранди». Написал распоряжения своим людям в Твери, Ярославле, Москве, на Кальмиусе и прочих местах — и только тогда почувствовал, что устал, как вол после пахоты.

Стреляться порешили в леске на Крестовском острове, куда с рассветом съехались все участники. Меж деревьев полз сырой туман, постепенно опускаясь к земле. Трава под сапогами похрустывала, как льдинки, хотя для льдинок поздновато.

После коротких приветствий и последних вопросов секунданты отмерили пятнадцать шагов с таким надутым и суровым видом, будто проводят демаркацию границы и тем завершают вековой спор между двумя империями за полгектара. Доктор, полный немец в плаще-крылатке не по погоде, раскрыл саквояж и раскладывал на суконной подстилке инструменты, предвкушая скорую хирургическую практику.

Нам поднесли две коробки с парой дуэльных стволов в каждой, Бутурлин ткнул в одну, ее открыли и подали мне. Среди шомполов, молотков, пулелеек, панальчиков, пороховниц, ершиков я наугад выбрал пистолет. Дуэльный, с граненым стволом, ложей красного дерева, тяжелый… Вес его как бы вернул меня в мир, с убийственной четкостью я увидел, что пятнадцать шагов — это вообще ни о чем, даже не половина гостиной у Самойловых.

— Готовы, господа? — оглядел нас распорядитель.

По жребию выстрел достался Бутурлину, он встал напротив, бледный, со сжатыми губами, и дуло его пистолета, всего-то полтора сантиметра, даже не направленное мне в лоб, казалось непропорционально огромным, как орудие главного калибра на линкоре.

Весь мой аутотренинг, все надежды на феерическую неточность оружия, все ощущение себя бессмертным испарились в тот же миг. Пройдут несколько секунд, бахнет, грохнет — и конец всем планам и мечтам, от меня в истории останется только метрическая запись «скончался от дуэльной раны». Слабость в коленках требовалось срочно перебить, я принялся нагнетать злость, про себя ругая Бутурлина на чем свет стоит. Выскочила строка «Кавалергарда век недолог…», а за ней неведомо когда читанный стишок

…мычит из ямы археолог,

Стирая пыль при свете дня

С предположительно коня.

Губы сами растянулись в усмешку, я представил, как через двести лет откопают меня или Бутурлина, и захохотал.

— Вам, кажется, теперь не до смерти, — выдавил штабс-ротмистр.

— Отчего же, стреляйте, — утер я слезы.

Бутурлин надулся как индюк, и я увидел, как ствол дернулся вверх, в сторону от меня, грянул резкий и сухой, как удар палкой по железной бочке, выстрел.

Пуля ушла в воздух.

С криками взвились вороны или галки, я с дурацкой улыбкой тоже пальнул в небо над верхушками сосен. Отдача ударила сильнее, чем я ожидал, искра обожгла ухо, горький пороховой дым защекотал ноздри.

Никто не умер, честь обоих сохранена, все закончилось к общему удовольствию, можно расходится. Секунданты обменялись поклонами, доктор убрал инструменты обратно, горюя о бессмысленном (с его точки зрения) выезде.

Только во взгляде Бутурлина, который он бросил на меня, уже садясь в коляску, я не увидел ни облегчения, ни прощения. Ну что же, я жив, но плата за это — еще один враг.

Днем я поехал к Самойловым, Софья вышла мне навстречу сразу же, будто ждала у окна. А у меня все слова вылетели из головы — стоял, глупо улыбался, радовался, что вижу красивую и умную барышню еще раз.

Вдруг Соня взяла меня за руку, тихо, без вопросов, и повела через анфиладу комнат к родительским покоям.

Екатерина Сергеевна, сидевшая на диване с книгой, подняла удивленный взгляд.

— Матушка, Сергей Петрович желает говорить с вами.

Хотя внутри все еще звенело от утренних выстрелов, произнес стандартную форму — имею честь просить руки вашей дочери и прочие положенные слова. Будущая теща, хотя все наверняка знала, тоже ограничилась дежурными вопросами о службе, состоянии, но под конец пожурила меня за «бретерство», а дочери напомнила о необходимости получить у императрицы-матери разрешение на замужество. Наконец, она встала и взяла в руки небольшую икону:

— Что ж, быть по сему, благословляю. Ежели государыня прошение не отвергнет, помолвку назначим на следующей неделе, а свадьбу сыграем, как закончится Петров пост.

Софья прижалась ко мне, ее глаза блестели влагой, а я чувствовал себя почти счастливым и одновременно ясно понимал, что за счастье придется платить, что с этого дня в список недоброжелателей добавится не только Бутурлин, но еще несколько человек, имевших виды на Софью.

Уж не знаю, чем хозяин кофейни, итальянец, был обязан Липранди, но заднюю комнату, где можно говорить свободно, он всегда держал наготове.

— Предположим, но бог с ним, с названием, есть вопрос поважнее, — Липранди помешивал ложечкой в чашечке, — Кто будет вступать и как отобрать нужных людей?

— Вот список, — достал я из-за пазухи сложенный лист, — Офицеры, чиновники, двое молодых купцов. Люди невеликие, не слишком известные.

Липранди взял лист, просмотрел, кивнул несколько раз, на одной строке задержался:

— Этого я знаю. Служил в комиссариате, взяток не берет, но горазд в карты проигрывать.

— Святых мы вряд ли найдем.

— Святых не надобно, нужны такие, что держат язык за зубами даже в постели с женщиной.

— Да, не видать нам генерала Бенкендорфа в членах.

Липранди улыбнулся одними губами, о похождениях Александра Христофоровича не судачили только немые. Иван снова взял лист и вчитался, временами хмурясь.

— И этого я бы поостерегся. Встречал в разных собраниях. Горяч, умен, честен, но язык бежит впереди мысли. Такой проболтается не со зла, а от избытка чувств, — он посмотрел мне прямо в глаза без тени усмешки. — Лишняя фраза способна погубить дело вернее доноса. Донос что, если нет улик. А вот сплетня, что пошла по гостиным…

— Учту. А еще ни в коем случае не говорим кадидатам про общество, отбор и все прочее.

— Само собой, — Липранди дернул за шнур колокольчика, вызывая официанта для расчета. — Если объявить, а потом отказать, обиженные могут много вреда наделать.

Это верно, хоть людей в дело не посвятили, но отталкивать их нельзя, пусть остаются нашими доброжелателями.

Прапорщика Рачинского выбрал первым, из всего списка он казался самым безобидным: небогатый офицер родом из Смоленска, служил исправно, долгов за душой нет, не картежник, к вину не пристрастен.