Не декабрист (СИ), стр. 27

— Ну как же, а пример инсургентов в Америках? Пример Франции и Голландии? Созданная Россией республика Семи Островов, наконец?

— Что мы знаем про Ла-Плату или Новую Гранаду? Самые отрывочные сведения — некто провозгласил республику, выиграл сражение, затем избрали конгресс и все. Сколько человек, как избрали, кто избрал — неведомо.

Он кивнул, соглашаясь.

— Во Франции же республику желали тысячи и сотни тысяч людей, и то получилась бонапартова империя. А у нас те самые двести человек желают навязать свою волю всей остальной стране, из этого не может выйти ничего, кроме диктатуры.

Липранди не преминул задать вопрос-провокацию:

— Чего же в этом худого?

— Мужику, купцу, мещанину без разницы, по приказу царя или диктатора гнет его исправник, республика там в Петербурге, империя или диктатура. Причем такая диктатура, как показывает пример того же Бонапарта, превращается в империю одним взмахом маршальского жезла.

— А как же те сотни тысяч желавших республику? — поддел Иван.

— Так Бонапарт оставил многие республиканские установления и добавил к ним свои, по сути тоже республиканские. Даже сейчас Бурбоны вынуждены на них оглядываться и не могут отменить!

— И что же вы предлагаете, Сергей Петрович?

Ответил я не сразу, встал с чашкой, походил, собрался с мыслями. Липранди терпеливо дожидался, вернее, он докурил одну трубку и набивал другую, с длиннющим чубуком.

Ну, с богом…

— Вводить новые установления сверху, когда они не признаны снизу или идут вразрез с основаниями общественной жизни, нельзя, это требует насилия, тем большего, чем больше новизна установлений. Значит, нужно понемногу менять эти основания, привлекая через выгоду. Выращивать в народе те силы, коим республика станет выгодней, чем монархия.

Ивана Петровича окутали клубы табачного дыма, сквозь которые поблескивал лукавый глаз:

— Не одного года дело, диктатуру куда быстрей установить можно.

— Так она и продержится недолго.

— Значит, медленный путь перемен, l’evolution вместо la revolution?

— Именно так.

— А эмансипация мужиков?

Вот он, коренной вопрос современности. В принципе, без крепостного права форма правления уже не столь важна, сгодится и монархия. С этого я и начал изложение стратегии. Если отменить махом невозможно, то надо действовать постепенно, как варить лягушку на слабом огне. Переводить крестьян в государственные; постепенно давать все больше и больше прав, чтобы умножалось число таких, как Кондрашев; переселять в пустующие местности вроде Таврии или алтайских волостей Томской губернии; изымать заложенные и невыкупленные имения, да мало ли чего еще можно придумать!

— И как вы намерены это исполнить, Сергей Петрович?

— Вот для этого и нужна организация. Обязанность членов должна состоять в том, чтобы вести себя и поступать без малейшей укоризны и непременно содействовать продвижению сочленов на более высокие должности. По моим скромным подсчетам, буквально за пять лет вполне можно взять управление Россией в свои руки.

Тактика энтризма явно произвела впечатление на Липранди. Уже провожая меня, в дверях, он подал руку и в глаза поглядел, со значением:

— Чрезвычайно рад, что мы имеем весьма схожие мысли.

Глава 10

Женюсь, женюсь…

Собрание, по обыкновению, толковало о производствах, понтировках или карточных долгах, но разговор троицы, с которой я обычно лишь вежливо раскланивался, меня зацепил:

— А Бутурлин-то опять Самойловых визитирует, пятый раз за месяц…

— Штабс-ротмистр? — прищурился обладатель длинных бакенбард. — Тот еще хват, говорят, уже и с графиней накоротке.

— Ну да, половина Малороссии в приданном.

Внутри сжалось, но двадцать лет опыта в переговорах позволили не выдать волнения:

— Простите, господа, о каком из Бутурлиных речь?

Бакенбарды обернулись, смерили меня взглядом и тут же признали:

— А, Сергей Петрович, здравствуйте! О Николае.

— Николай? Кавалергард, если мне не изменяет память?

— Да-да, он самый.

Я поблагодарил и отошел, сохраняя маску праздного любопытства.

Когда покидал собрание, то уже знал, что Бутурлин мотался к Самойловым, начиная с моего отъезда, что он из весьма состоятельной ветви Бутурлиных и что графиня-мать имеет на него виды, поскольку дядя его служит как раз в межевой комиссии. И что надо ехать самому, чтобы понять на месте, серьезный ли соперник у меня образовался, или так, погулять вышел. В любом случае, надо форсировать процесс сватовства — уведут ведь!

Следующим днем я отправился к Самойловым, пользуясь тем, что в свое время старая графиня пригласила «кофейничать у нас запросто».

Свежемолотый кофе действительно пропитал ароматом приемную, но лакей несколько замешкался, не иначе, соображал, докладывать ли обо мне сразу.

Ждать я не стал, а просто отодвинул его в сторонку.

Софья сидела у окна над вышиванием, лежавшим без движения у нее на коленях. Кресло рядом, откинувшись с великолепной небрежностью, занимал здоровенный лось в зеленом вицмундире при серебряных эполетах и пуговицах, державший раскрытую книжицу.

— Et je meurs de ce mal qu’on nomme amour, — декламировал он весьма приятным голосом, с явным удовольствием вздергивая узкий подбородок и шевеля усами.

— Сергей Петрович! — Софья поднялась, клубок ниток упал и покатился по ковру.

— Прошу прощения, что без доклада, — поклонился ей и затем, чуть суше, Бутурлину.

— Какое прощение, мы вам рады всегда, — слегка покраснела Софья, но в ее взгляде читалось извинение за присутствие гостя с томиком французских стихов.

— Штабс-ротмистр Бутурлин, к вашим услугам, — лось тоже встал. — А вы, надо полагать, князь Трубецкой, что на юге уголь ищет?

— Не только уголь.

Он снова опустился в кресло, а я почувствовал злость собственника, заставшего у секретера постороннего.

— Интересно, весьма интересно, хотя, право, я в этом ничего не понимаю. Но мне кажется, дела в столице куда важнее.

— Важны, спору нет. Да только империя наша благословенная велика и обильна, коли все в столице засядут, что с ней станется?

Следующую неделю наше противостояние стремительно дрейфовало от безобидной пикировки к рукоприкладству и затмило прочие события в петербургском свете. Знакомые и незнакомые, с немалым интересом следившие за нами, немедленно передавали что, где и при каких обстоятельствах сказали соперники, подливая керосинчику в разгорающийся костер.

Завершилось все по-писаному: первым сорвался и высказался насчет карточных долгов Бутурлина я, и уже к вечеру прибыл формальный картель.

Ночью я прислушивался, как Митяй возится за стенкой и думал, что двести лет спустя просто вызвали бы адвокатов, а сейчас нет никакого способа объяснить противнику, что дырявить людей свинцовой блямбой размером с вишню — сущее варварство. Нет спины, за которую можно спрятаться, сам заварил — сам расхлебывай.

И от перспективы получить лишнюю дырку в организме отказаться невозможно, это как госкорпорации отказаться от уплаты налогов. Весь Петербург уже знал о вызове и застыл в предвкушении, если я вдруг решу послать извинения, мне немедленно откажут от всех домов разом. А заодно вычеркнут из моего списка, которым занимался Липранди. Отказ от дуэли — трусость, а в этом веке трус не годится ни в заговорщики, ни вообще куда бы то ни было.

Возможно, я самый бестолковый среди Трубецких, но все-таки не настолько, чтобы выбрать саблю или шпагу — дураков нет драться холодным оружием с кавалергардом, который выше на полголовы, весит на пуд больше, а руки у него длиннее вершка на два. Секундант Бутурлина, надо полагать, иного и не ожидал, принял мой выбор с полным спокойствием и откланялся.

Вслед за уходом посланца Бутурлина ко мне явился Липранди, расспросил о подробностях и без перехода заявил:

— Надеюсь, вы окажете мне честь, избрав секундантом.

— Спасибо, Иван Петрович, только возьмите в расчет, что нам вдвоем не стоит торчать на виду перед всем городом и гарнизоном. Пусть считают, что мы знакомы шапочно.