Не декабрист (СИ), стр. 26

— А зевать не надо! — заржал казак, чем перебудил задремавшего было Причарда и остальных. — Не сумуй, вашбродь, в бою не до разбору.

— Да мне-то что, я потом целого Макдональда поймал.

— Да ладно??? Ты? Брешешь!

— Гм… Князю брехать невместно, и орден Святого Георгия соврать не даст.

— Иди ты… А мне медаль и сто рублев, да чарка из ручек самого Матвей Иваныча.

Вот так и побратались мы с Фомой Рябышем, справным казаком и владельцем собственного хутора, поставленного как раз на наградные деньги.

В дороге обратно я систематизировал все, что узнал и вспомнил о декабристах. Начиналось все довольно смешно, еще до войны 1812 года, с детских «тайных кружков». Все мы в нежном возрасте через это прошли — секретнейший союз и тайные собранья — придумывали знаки для опознавания и со страшно серьезным видом их исполняли, хотя в таких группках числилось ну пять, ну от силы десять человек и все друг друга знали поименно. Но — тайна! Какое мальчишеское сердце устоит?

А потом этих мальчишек протащило через войну. Причем я бы сказал, что боевые действия в наполеоновскую эпоху пострашнее войн XXI века: тут нельзя сидеть в блиндаже и командовать по рации, наводить артиллерию на цель в двадцати километрах, лететь на бомбере, не видя противника. Тут шли в полный рост вместе со своими солдатами на картечь или на залпы ружей калибром от тринадцати до двадцати миллиметров. То есть, привычными мне деньгами — на сотни стволов крупняка или вообще малокалиберной артиллерии.

Одно попадание — и ты гарантированно покойник или калека, тут нет эвакуации, медпакетов, противошокового, турникетов, переливания крови, кибер-протезов, а хирурги не моют руки. Это у нас случались истории, когда ухитрялись спасти и даже восстановить работоспособность у посеченных с ног до головы солдат, а здесь генерал Кульнев, знаменитый гусар, гордость русской армии, умирал с оторванными ядром ногами.

Грешным делом, я подумывал, что вся эта идиотская шагистика, кошмарная муштра и садистские наказания имели одну-единственную цель — заставить солдата бояться противника меньше, чем своих командиров. Ну в самом деле, как замотивировать массу темных и неграмотных новобранцев идти на штыки, пули и картечь, которые только что распороли грудь соседу, переломали ребра другому и оторвали голову третьему, забрызгав тебя кровью и мозгами с ног до головы?

Нет таких способов, все будет идти по этому пути до тех пор, пока армии не перевооружат нарезными винтовками. Тогда отпадет необходимость в передвижениях колоннами, шеренгами и каре, рассыпной строй и редкие стрелковые цепи избавят от необходимости смотреть даже не в глаза, а прямо в зрачки смерти. И тогда, вот же странность, отомрут шпицрутены и многое ненужное в стрелковом бою. Военные, разумеется, будут долго цепляться за устаревшие формы, вон, строевая подготовка сохранилась и в мое время (а из нашего кавполка вообще сделали президентский эскорт), но по сравнению с нынешней это детская игра в крысу.

Повзрослев и опалив перышки в огне войны, мальчики вступили в самый романтический возраст «пока свободою горим, пока сердца для чести живы» и принялись сочинять проекты, имеющие целью служение общественному благу, а также изменению государственного устройства на началах, разумеется, справедливости.

Они вели умственные беседы о предметах общественных, о зле существующего в России порядка вещей и о возможности перемен, желаемых многими. Они пытались жить вскладчину, нанимая совместно квартиры и для экономии — кухарок. Они мечтали о переселении на Сахалин и создании там республики. Они взялись за написание сводов законов и условий, но по большей части копировали их с других документов — столетней давности «Кондиций» верховников, уставов немецких освободительных обществ, даже с проектов реформ, инициированных Александром.

Но более всего они любили игры в структуру и назначение себя начальниками. Вот точно как мы в школе — на пять человек один президент и четверо министров, а рядовые как-нибудь сами нарастут. Прописывали отделы, управы, думы, назначали себя боярами, диктаторами, блюстителями… И очень часто считали, что совсем не обязательно сообщать истинные цели рядовым членам. Да-да, «внутреннюю партию» не Оруэлл придумал, во всяком случае, весьма модные в то время масоны тоже имели различные степени посвящения.

При этом заговорщики и благодетели начисто забывали о внутренней безопасности — власти знали почти все, информаторов хватало. Один, насколько я помню, даже получил приставку к фамилии «Верный» — доложил непосредственно царю все подробности, с именами и прочим, то ли о Южном, то ли о Северном обществе.

С организационной точки зрения — мрак и ужас, а вот к их главным целям, ликвидации самодержавия и крепостного права, у меня никаких претензий нет, очень верно определили корни зла. Но мы все равно пойдем другим путем.

В Петербург я вернулся очень-очень ранним утром, уж больно не хотелось терять лишнюю ночь на почтовой станции, и я уговорил ямщика (за лишний рубль) махнуть из Любани напрямую, с остановками только для смены лошадей.

В городе наступило время, описанное Пушкиным прямо в первой главе «Онегина». Спешили первые разносчики и молочницы, потянулся вызывающий спазмы голодного желудка дымок пекарен, просыпались гарнизон и обыватели.

У моего жилища на улице ковырялся дворник, сгребая лошадиный навоз и присыпая желтый снег белым. Ямщицкая лошадь, встав у подъезда, задрала хвост, что вызвало поток неразборчивых ругательств только что закончившего приборку дворника.

Первым делом я послал записку Липранди, после чего завалился на пару часов спать. Разбудили меня с ответом, и я тут же поехал в дом на Мойке, где он снимал квартиру в третьем этаже с окнами во двор. Дешевле, чем позволяли жалованье и связи, еще чуть-чуть и совсем не comme il faut, зато без лишних глаз и докучных соседей.

Открыл он сам, в халате, скуфейке, с трубкой в руке, и провел в комнату, мебелированную всего лишь столом, парой кресел и шкафом с книгами на пяти или шести языках, по дороге привычным жестом захлопнув раскрытую тетрадь.

— Чаю?

— Не откажусь, — горьковатый аромат орешковых чернил и трубочного табака подействовал странно, разбудив аппетит. — И от калача, если найдется.

Липранди коротко отдал распоряжения денщику и вернулся в комнату, глядя на меня с немым вопросом.

Ну что же, начнем.

— Помните, я говорил о людях, уставших от разговоров? Пора составить из них нечто определенное.

— Помню. И помню, что вы избегали прямо сказать, какое именно нечто.

— Общество. Обыкновенное, скучное общество, вроде тех, что плодятся нынче по всей России для чтения иностранных журналов и обсуждения агрономии. Назовем его… — я помедлил, подбирая имя, которое не резало бы слух цензору и при этом не казалось пустышкой, — скажем, образовательным экономическим.

Липранди едва заметно усмехнулся:

— Скромно. Благонамеренно. Никто не заподозрит ничего, кроме скуки ученых занятий.

— Именно. Тем более в сочетании с моими затеями. Члены общества начнут с обсуждений цены на шерсть, способов промывки руды и тому подобного.

— А затем перейдут к истинным правилам нравственности и просвещения? Или сразу к необходимости республики? — поддал сарказма хозяин.

Постучавшись, вошел денщик и споро накрыл стол: самоварчик, свежие калачи, масло и еще по мелочам. Разлил чай в чашки даже не Гарднеровского или Императорского, а севрского фарфора (умеет Липранди понтануться, не откажешь) и удалился, тщательно закрыв за собой дверь.

— Давайте сразу определимся, Иван Петрович, — весь недосып от пары глотков крепкого чая или, может, от перехода к вещам важнейшим, как рукой сняло, — сколько человек в благословенном отечестве нашем полагает необходимой республику?

— Вы, я, да еще сотня-другая мечтателей, — пыхнул ароматным табаком Липранди.

— Вот именно, чистый идеализм. Но что еще хуже, никто не знает, как эту самую республику устраивать.