Не декабрист (СИ), стр. 24

Даже делая поправку на «взгляд просвещенного европейца», картинка получалась жутковатая. Это не территориальные части, это в чистом виде угрюм-бурчеевщина, описанная Салтыковым-Щедриным. И тут меня тряхнуло от мысли — а что есть Аракчеев строит модель будущего, как он его видит? Внутри большой России — маленькая поселенная, где расписаны каждые час, цвет, мысль, вес. Сама идея территориальных войск не дурна и не хороша, но если дать аракчеевской модели разрастись, она поглотит все, до чего дотянется. Казарменный феодализм может выйти покруче казарменного коммунизма, ежели во главе бездушная канцелярия графа Алексея Андреича, у которой на все готовы устав и расписание.

Письмо Причарду я окончательно забраковал под утро — какой смысл писать ему инструкции, если на него, на пришлого человека, никто и внимания не обратит? Комиссия даже мои письменные вопли и требования отправит в корзину для бумаг, что им какой-то князенька, если за спиной поддержка Аракчеева? Надо ехать самому, смотреть на месте, определять угрозу моим планам и думать, что можно предпринять для их бережения и охранения. Поездка, хоть длинна и скучна, весьма полезна, но есть одна большая проблема, именуемая военной службой. Мой длительный отпуск «для поправки здоровья» и, скажем честно, манкирование обязанностями ротного командира, не располагали испрашивать отпуск «для поправки личных дел».

Но не было бы счастья, да несчастье помогло, на Святках умер отец, Петр Сергеевич. Отдать последний сыновний долг — дело святое, этому вся военная бюрократия воспротивиться не могла. Мне выписали отпускное свидетельство «для вступления в наследство и поправки семейных дел» и даже прогоны до Москвы.

Маршрут для поправки дел я прокладывал через Тверь, Фрязино и далее на Кальмиус, но пока сидел над картой, накрыло меня давешнее сомнение — а кой-черт я один? Прежние мои воззрения на брак хороши для XXI века, когда необходимость в «семье, как ячейке общества» понемногу отмирала. Люди прекрасно жили в одиночестве или в гражданских браках, сходились и расходились, рождаемость падала, формировалась новая норма, все счастливы. Здесь же на одиночек смотрели как минимум искоса, и семья никак не желала уступать позицию нормы. Брак на всю жизнь пугал, с возможностями развода здесь крайне туго, но ничего не мешало вместо развода жить раздельно.

Прикинув все за и против, особенно сентенцию «самые крепкие браки — по правильному расчету» (а если еще и взаимная симпатия, то совсем хорошо) поехал к Самойловым. Честь по чести, в мундире, с лакеем, с предуведомлением — иными словами, с официальным визитом.

Графиня Екатерина Сергеевна Самойлова находилась в разъездах по имениям и меня встретила Софья в сопровождении той шаперонки, что сопровождала ее на набережной. Женская мода после того, как англичане законопатили Наполеона аж в южное полушарие, стремительно расставалась с ампирным наследием. Легкие газовые платья уходили в прошлое, им на смену явились вычурные творения из британского тюля с кружевами, витыми атласными валиками и прочими финтифлюшками, в которых мужчинам разобраться невозможно.

Прическа Софьи покамест сохраняла простоту, без тех завитых нагромождений, что я помнил по иллюстрациям Пушкинианы. Полюбовавшись Софьей, пока поднимался к ней по мраморной лестнице, я отказался от разговоров о делах, с ходу взял обе ее руки и прижал их к своей груди, чего никогда не позволял себе раньше:

— Софья Александровна, не в самый удачный час прошу и все же прошу, будьте моей женой.

Софья вспыхнула, в ее глазах сверкнуло «Наконец-то!», шаперонка в углу застыла, не зная, что делать.

— Вам надо попросить моей руки у mama.

— Я готов.

— Нет, сейчас не стоит, я ее подготовлю.

— Но я уезжаю, надолго…

— До Троицы вернетесь?

Троица в 1817 году падала на тринадцатое мая, я вполне успевал.

— Обязательно!

Глава 9

Не декабрист

Кроме необходимости лично обревизовать мои экономические начинания, уехать из Петербурга меня побуждала еще одна причина. За последние три года, вращаясь в столичном военном и светском обществах, я успешно избегал слишком близких контактов с носителями фамилий Муравьев, Лунин, Пестель и другими, хорошо известными по истории декабристов. Шапочное знакомство я с ними, разумется, свел, но ни в какие «общества», «союзы» и «артели» не вступал, хотя прекрасно о них знал. И они знали обо мне — я же не шпион-нелегал, обученный говорить строго по легенде, а обо всем прочем помалкивать. В караулы ходил, на балах танцевал, в офицерских собраниях обедал — где слово, где два, вот и складывалось впечатление. Плюс приятельствовал со многими «арзамасцами», вслух сомневался в необходимости военных поселений, пару раз заметил, что при некотором упрощении вахтпарад можно проводить быстрее и эффективнее, а шагистика никак на качество охраны и обороны вверенного поста не влияет. Ну и потихоньку доходили известия и слухи о казеине, скупке земель, Причарде, выписанных станках… Короче, сложилась вполне определенная репутация среди будущих декабристов, и с осени 1816 года они принялись нарезать вокруг меня круги в надежде вовлечь в свой блудняк.

Вступать в эти, прости господи, неформальные объединения никак нельзя, отказаться, не испортив реноме, тоже нельзя, а поездка — отличный способ поставить на паузу.

На похороны отца Сергея Трубецкого я не успевал, потому с чистым сердцем сделал остановку в Тверском имении.

Рюмин гордо показал картофельные бурты и выстроенный специально под хранение громадный погреб, где на решетчатых деревянных стеллажах покоились рогожные мешки, набитые до отказа.

— А что люди, едят?

— Поначалу кривились, да потом, как вы посоветовали, я в пост выставил с солью да грибочками. А уж с маслицем и того лучше, или с молочком перетолочь.

— Отлично, я тебе еще полдесятка способов запишу, что из Франции вывез.

Да одних драников сколько разновидностей можно сделать! А еще харш-браун, жареха, запеканки, вареная в мундире, зразы и так до бесконечности.

— Мы франзоля брусочками в масле варили, Сергей Петрович, вкусно получается — корочка хрустит, а внутри мякоть, да только крестьянам не пойдет, уж больно много масла требуется.

— Ничего, через годик налажу маслобойни на юге, пойдет дешевое постное масло. С казеином что?

— Пойдемте, сами глянете.

Прямо над берегом Тверцы встал еще один индустриальный гигант — здоровенный сарай, поделенный на три части. В первой на особо устроенной печи грели снятое молоко, во второй добавляли уксус в обрат, а потом сливали все в большой желоб. Жидкость проходила через ступенчатую систему решет, сит, фильтров из рядна и холста, оседая казеиновыми хлопьями. Их сгребали и несли дальше, в сушильню, куда приходили трубы от печи.

— Вот, Сергей Петрович, одним махом греем, топим и сушим! — похвастался Рюмин.

— А летом как, не перепреете?

— Так летом мы две стены снимаем, сквозняк, и уксусом несет меньше.

Но самое интересное нашлось непосредственно на берегу — сходни и поднятые на берег четыре лодки.

— Поначалу молоко телегами возили, но долго и хлопотно. А Тверца — вот она, дощаники один за другим идут, с трех волостей собираем.

— Там ведь чужая земля!

— И что? Копеечку заработать всякий хочет, а деньги теперь есть. Казеин с руками отрывают, Казенная шляпная фабрика на выделку киверов и фуражных шапок берет, да мебельщики в очередь стоят.

Вот хват, раскрутил дело!

— Молодец, Николай! Сто рублей тебе в награду!

Рюмин расцвел, но тут же потух, стоило услышать мои следующие слова:

— Готовься сдавать дела.

— Как?

— А вот так. Здесь ты наладил, помощников обучил, кто без тебя потянет, а на юге у меня такого человека нет. А там сахар и подсолнечник, миллионы заработать можно.

В Москве я отстоял поминальный молебен, посидел над могилой Петра Сергеевича, как положено благовоспитанному сыну, перемолвился со знакомыми и хотел было заехать во Фрязино, но вовремя узнал, что Кондрашев безвылазно сидит в Ярославле, оставив здешние дела на старшего отпрыска, а его хозяева как раз в городе.