Не декабрист (СИ), стр. 23

Что без смазки ни одной бумаге в стране ходу быстро не дадут, я понимал. Но суммы…

— Не многовато? Может, мне самому в Ярославль съездить, титулом да эполетами посверкать?

— Вы не сомневайтесь, Сергей Петрович, я копейки лишней крапивному семени не отдам, за все отчитаюсь.

Пачка ассигнаций из ящика стола перешла в руки Кондрашева в обмен на расписку.

— Полагаю, на смету хватит. Через год фабрика должна стоять, через два давать прибыль.

Он взвесил пачку рукой:

— Поставим раньше, к Крестовоздвиженской и уж всяко к Покрову успеем. А коли мастеров толковых найду, так и работу начнем, помолясь, как первую крышу закроем. Жаль только Макарьевская ярмарка погорела, заказов могли набрать…

Да, трех месяцев не прошло от пожара. Александр даже отложил перестройку Зимнего, чтобы изыскать средства отстроить ярмарку, а заведовать восстановлением поставил все того же Августина Августиновича.

Первый товар через полгода с небольшим — это хорошо, но такая скорость не дается даром. Дешевле и быстрее это всегда сверхэксплуатация, навидался я объектов, где подрядчики обещали сдачу раньше срока, а потом работяги вкалывали в три смены без выходных.

— Как все заработает, надо будет ставить при фабрике малый лазарет, школу для ребятишек и училище для баб.

— Для баб??? Зачем??? — ахнул Кондрашев.

— К станкам встанут.

— Бабы??? — действительно, с эмансипацией тут хреново и такое предложение совсем из ряда вон.

— Они куда тщательней мужиков работают, а обучить недолго. И платить им можно помене, — добавил я с тяжелым сердцем, понимая, что иначе Кондрашева не уговорить.

— Так у них хозяйство, детишки, как оставить? — Михаил снисходительно улыбнулся: экую глупость князь сморозил!

— Можно на всех рабочих кашеварить, чтобы у них голова не болела. А детишек собрать вместе, в особый дом, под присмотр трех-четырех баб, что лучше прочих с детьми управляются.

— Хм… — пошевелил он губами, но дальше спорить не стал. — Может, и выйдет толк.

— А фабрик таких, — поглядел я в окно, где над заснеженными крышами тянулся печной дымок, — надобна не одна и не две. Вот как встанут в каждой губернии, тогда, считай, мы свое дело сделали.

Он простецки почесал затылок:

— Коли так, надо к Шуе присмотреться. Места там подходящие, народец к ткацкому делу привычен, а главное — старообрядцы.

— Чего ж в том хорошего? Раскольников ни власть, ни церковь не жалуют.

— У них там свой порядок, общинный, круговая порука крепче всякой полиции. Такой работник не сбежит, не загуляет, на сторону пряжу не продаст.

Он посопел, додумывая неизвестную мне мысль, а потом решился:

— Еще знаю под Зуевым в нашем уезде Морозовых, тоже шелк ткут. Хваткие, дело крепко знают, десять станов у них да работников два десятка.

Ого, если Михаил дал рекомендацию прямым конкурентам, это что-нибудь да значит! И фамилия известная, не те ли Морозовы, что потом в текстильные магнаты вышли?

Уезжал Кондрашев небольшим обозом в пять саней — накупил в Петербурге гостинцев семье, родне, соседям и ткачей своих не забыл. А еще пара моих станков в разборе, нужные для работников материалы, чертежи (он забожился, что найдет понимающих людей) и много чего еще.

Вереница намеренно остановилась перед моим жильем, я выскочил наружу прощаться и тут же поежился — в суконном мундирчике холодно, но Мияй тут же догнал и накинул на плечи шубу.

Кондрашев в громадной овчинной дохе поверх своего «пальто» слез с саней и отбил поясной поклон:

— Премного благодарен за доверие. Вы, князь Сергей Петрович, не сомневайтесь, не подведу. Известия ожидайте по неделям, все как есть отпишу.

— Ну, с богом! — перекрестил я будущего мануфактурщика.

Обоз тронулся, увозя мои инвестиции под жалобный скрип окованных железом полозьев. Я долго стоял на крыльце, несмотря на уговоры Митяя вернуться внутрь и смотрел обозу вслед, в даль снежную. Туда, где должны пойти в рост русские фабрики.

Записку лакей в самойловской ливрее принес под вечер, когда я развязался с полковыми делами и вознамерился провести вечер за чтением и даже ухватил для этого «Записки о Галльской войне» Цезаря.

В радостном предвкушении я сломал маленькую печать, но торопливые буквы на розовой бумаге с золотым обрезом, несмотря на запах лаванды, говорили вовсе не о романтических чувствах и не приглашали на очередной бал.

«Serge, je vous demande pardon pour ma precipitation, руки дрожат от досады. Нынче получила срочное письмо от управляющего из Балаклеи, землемеры межевой комиссии отрезали полосу от имения под будущее поселение. Говорят, по высочайшему повелению, и спорить не с кем — комиссия не слушает, а чиновник только разводит руками и показывает карту с уже проведенной красной чертой».

В записке упоминались Чугуев, Сватова Лучка и военные поселения — и до меня дошла вся глубина неприятности. В моих школьных учебниках название города Чугуева стояло рядом со словом «восстание», точно как фамилия «Аракчеев» рядом со словом «реакция». О переводе известной доли армии на поселение говорили давно. Предполагалось создание своего рода территориальных войск, в которых часть служит, часть пашет и обеспечивает пропитание, и снижение таким образом расходов. В бумагах военного министерства прямо указывалось «для удобнейшего управления поселениями и пресечения всяких споров между поселянами и посторонними лицами надлежит принять за правило не допускать в границах поселений частных владений».

Намерение вполне разумное, но проектом ведал граф Аракчеев, действовавший с грацией парового катка, попросту снося с дороги все, что он считал препятствиями. А зная образ действий нашего государства, я мог побиться о заклад, что компенсация за изъятые земли издержек не покроет.

Но хуже всего, что упомянутые в числе «поселенных» Чугуевский уланский полк и вообще вся Украинская уланская дивизия, садились на землю сейчас, прямо под боком у владений Самойловой, Паскевича, Воронцова и вполне могли дотянуться до месторождений угля.

Искусав гусиное перо, я накропал ответ:

«Софья Александровна, премного благодарен за новости, хоть они нерадостны. Комиссии перечить без толку, дело поставлено от государя через Аракчеева — тут не губернатор решает и не предводитель дворянства, а один человек в Петербурге. Полагаю, лучше всего вам обратиться к Ее Величеству Марии Федоровне, она вам благоволит, а противостоять императрице-матери Аракчеев не сможет. При всяком исходе, прошение, поданное Ея Величеству, позволит хотя бы получить достойную цену за отрезанное, если самой земли не вернуть».

Едва я запечатал письмо, как Митяй подал на подносе другой конверт. Нож для бумаг вспорол второй конверт — из-под Екатеринослава, от Причарда. Писал он забавно, вставляя в английский текст русские обороты, но смысл яснее ясного, все полностью сходилось с запиской Софьи. По его словам, межевая комиссия размахнулась и на соседние губернии, помещики возмущены, что отрезают не по-доброму, а тем, кто возражает, затыкают рот «благом государственным». Но возражающих мало, кому охота бодаться с всесильным Аракчеевым?

Но Причард на этом не остановился. С исключительной дотошностью он принялся вызнавать все, что происходит в поселениях, и от этих деталей мне стало по-настоящему не по себе.

«Крестьянам, — писал он, — расписан самый час подъема и час отхода ко сну, а равно час обеда. Одежду всем положили одного покроя и цвета, вплоть до того, какого оттенка должна быть нитка на воротнике. Заборы красят по единому образцу, и кто покрасит иначе, того штрафуют, как за провинность по службе. Дети с малых лет учатся ходить строем прежде, чем читать. Мне, сэр, доводилось видеть фабрики в Манчестере с жестким распорядком, но там людям хоть жалование платят и домой на ночь отпускают. Здесь же человек не работник и не солдат, а нечто третье, чему я не нахожу слова на вашем языке. Во всяком случае, жизнь крестьянина в России, насколько я мог видеть, тяжела, у солдат тоже, но иначе. В поселениях же все трудности крестьянской и солдатской жизни складываются, не давая ничего взамен».