Не декабрист (СИ), стр. 22

В глазах Кондрашова мелькнул вопрос, который прозвучал в одном хорошем фильме «А у тебя пистолетик-то имеется?» Скепсис понятный — завирается барин, прожекты строит, так что я сразу пошел с козырей:

— Сто тысяч на ассигнации для начала хватит?

Он посмотрел на меня долго, без улыбки, ворочая мысли в голове. Я помалкивал, такая пауза значила больше, чем иное бойкое слово.

— Далековато, Сергей Петрович, — в голосе впервые прозвучала неуверенность. — Все работники мои с одной волости, там дома, семьи, у церквей деды-прадеды похоронены…

— Английские купцы ради прибытка море переплывают, в Индию, в Америки, а тут всего-то из-под Москвы в Ярославль, меньше трехсот верст.

— То англичане, — отозвался он без особого почтения к примеру, — им бог велел по морям шастать, остров у них, деваться больше некуда.

— Ладно, давайте-ка я вам завтра Александровскую мануфактуру покажу, со станками, что генерал Бетанкур придумал. Глядишь, и надумаете.

Бумагопрядильная мануфактура встретила нас гулом, от которого закладывало уши еще в сенях. Кондрашев замер на пороге этого механического зверинца, лицо его дрогнуло: нити, как живые, бежали на станках без участия человека.

— Это что ж, оно само?

— Не совсем, но близко.

Мы бродили по бумагопрядильне без малого час и уже вышли во двор, где навстречу нам подкатила небольшая карета, из которой выбрался сам Бетанкур при полной форме — треуголке с плюмажем, эполетах и шпаге.

— Mon prince, ravi de vous voir! Что привело вас в скромную обитель механики? — тут он заметил замершего соляным столпом Кондрашева. — А это?

— Мой будущий компаньон, мануфактурщик из подмосковного Фрязино.

Михаил при моем жесте отмер и глубоко поклонился, с тем особенным почтением, что крестьянин приберегает не для городских стрикулистов, а для настоящей власти при мундире.

Бетанкур кивнул и, не тратя времени на светскости, провел по моей просьбе к паровой машине, сделанной в Петербурге, на заводе Берга. Кондрашов смотрел жадно, прикидывая в уме, можно ли приспособить такое во Фрязино и во сколько это обойдется.

Но крупный козырь я приберег напоследок.

Мы вернулись домой и до ужина вместе с Митяем вытащили из кладовой и завели модель жаккардового станка, специально заказанную вместе с деталями. Небольшая лента с десятком перфокарт позволяла выткать несложный узор, но даже он произвел сильное впечатление.

Кондрашов стоял, как мальчишка перед витриной игрушечного магазина, а потом просветлел и ткнул пальцем в барабанчик со шпеньками:

— Видал такое у господ в гостиной, разныя музыки играла, колокольцами, сама, без руки человеческой.

— Верно, суть одна, только там звуки, а здесь узор. А хотите настоящую посмотреть, в деле?

Настоящая пока в виде комплекта деталей лежала на том самом складе, куда мы определили товар Кондрашева. Через три дня, после разрешения от Бетанкура, перевозки деталей на Александровскую мануфактуру, консилиума мастеров, решавших, куда втыкать какую раму, стойку или медную деталь, состоялся торжественный пуск.

Зашелестел приводной ремень вала, дрогнула станина, закрутилась лента с дырчатыми картами, внутри хрустнуло и все остановилось. Механик из числа собравшихся вокруг крякнул, полез внутрь, повозился там и вылез с горсткой деревянных обломков. Еще два часа ушло на замену.

Второй пуск на холостом прошел удачно, и мы рискнули заправить пряжу, но где-то ошиблись. Кондрашев скинул кафтан и битый час вместе с мануфактурскими распутывал нити, беззлобно ругаясь под нос. Наконец, когда я задумался, а исправную ли машину мне продали, она заработала — раздались щелчки, крючки ловко разобрали нити, аршин за аршином поползла ткань, повторяя узор.

Кондрашев стоял, разглядывая судьбу своего дела на годы вперед:

— Это ж цены нет такой махине. Это ж узор любой мыслимый выткать, что хошь, хоть цветы, хоть птицу заморскую, и ни одна рука не собьется.

— А коли ломаться будет, вон, как давеча?

— Ништо, обучимся. Есть у нас мужики толковые, умельцы, руки золотые. Первый стан когда поломался, починили так, что лучше нового ходил! Сюда бы их, посмотреть да покумекать, глядишь, и поправили бы, где коряво сделано.

Ну да, подковать блоху — это у нас национальная забава, умеем. Но так-то да, русская промышленность и началась с этих мужиков, левшей и правшей, да с деревяшек, колес, веревок, кожаных ремней и медных гвоздиков.

За условия с Кондрашевым пришлось рубиться еще два дня. Двадцать лет в корпоративных переговорах, курсы по бизнес-психологии, нелинейному программированию, отслеживанию языка тела вдребезги разбились об упорство русского мужика, воспитанного в другом веке и в другой парадигме.

Ох, как мы бились…

Кто за что отвечает, кто что вкладывает, кто что получает…

Я делал ход, выкладывая на стол возможность выписать мастеров хоть из Лиона, Кондрашев немедля отвечал, что их жалованье слишком высоко и сроки появления в России неизвестны.

Мое намерение пролезть с поставками дешевого полотна в армию Кондрашев отбивал спросом на дорогую шелковую ткань, которую отрывали с руками.

— А станки по образцу манчестерских?

— Так без меня ваши станки в Ярославле годом дольше простоят, да и то если мастеровых сыщете, кто не токмо в холст грубый, а в узор вникнет.

— Так узор же машина делает, сами видели!

— Машина узор выткать может, спору нет, а придумать? Тут человек нужен, опыт, годами накопленный.

Вот так, капитал без рук и головы — груда бумажек, руки и голова без капитала — холостой выхлоп.

Под конец я выложил козырного туза:

— Берусь от родственников получить вольную вам и семейству вашему. А там, буде ваше желание, помогу в гильдейские войти.

— Вольную, — повторил Кондрашев тихо, боясь сглазить. — Это вы не шутите, Сергей Петрович?

— Не шучу. У стряпчего договор на то напишем, со свидетелями.

Сошлись на его трети в новой фабрике, вольной не позже двух лет и сверх того жалованье, как управляющему.

— А вы мне, Михаил, взамен дело поставьте так, чтобы оно на ногах могло стоять и без меня, и без вас.

— По рукам. А коли я дело подыму раньше и прибыль жирнее дам, так и срок скостим?

— Скостим, — улыбнулся я, и протянул руку.

По сути, Кондрашев — первый человек здесь, с которым можно говорить на равных, потому что мы оба знаем цену делу и цену слову. Таких людей сейчас в России, где большинство привыкло кланяться, а меньшинство повелевать, слишком мало. Самородки, редкие, как трава, сумевшая продавить асфальт и вылезти к солнцу. А сколько осталось под асфальтом? Сколько они могли бы сделать? Нужно, чтобы наверх, к солнцу мог попасть каждый, а не только тот, кому хватило сил проломить асфальт.

Без них рывка не случится, но для их появления нужно как можно быстрее ликвидировать вечное противостояние мужика и барина. Крепостное рабство и его следствия убили в крестьянстве предприимчивость и готовность к новаторству, вырастили тот самый «идиотизм деревенской жизни», в котором выгоднее быть или прикидываться тупым и не дай бог высовываться.

Но если дать волю дворянству получилось одним указом не слишком популярного царя, то освобождение крестьян затянулось почти на век и прошло настолько криво, что икалось еще сотню лет.

Перед отъездом, закончив дела в Петербурге, Кондрашев явился ко мне со списком. Печка-голландка в углу источала ровное тепло, Митяй тут же спроворил нам чаю из самоварчика, а Михаил принялся листать счетную книгу, разлинованную его рукой.

— Земли под строение десятин пять-шесть, а лучше раза в полтора поболе, на вырост. Лес на срубы, кирпич на печи и трубы, стекло оконное, скобяной товар…

Смета выглядела вполне пристойно, за исключением нескольких строчек без названия — где триста, где пятьсот, а где и тысяча рублей.

— Это? — показал я на такую цифру.

Кондрашев ответил без тени смущения:

— Так ведь в губернскую управу заносить придется, на межевание, на комиссию, на разрешения всякие.