Не декабрист (СИ), стр. 21

Вот и думай, Николай-самодур или декабристы-лопухи — где меньшее зло? В любом случае, соломку надо подкладывать, искать подходы к наследнику, благо о статусе цесаревича вокруг почти никто не в курсе, все на Константина думают.

Без поддержки сверху никак не вытащить страну из того дикого состояния, в котором крепостной мужик продавал корову не для денег, а чтобы откупиться от барина. Ведь волынить и отпихиваться от перемен начнут и те самые крепостные, и те трое усмехавшихся гвардейцев, и солидные люди в больших чинах. А у них — сыновья, племянники, куча родни, воспитанники, клиентелла, подчиненные… Злословие, насмешки, волокита или конфискации — еще не самое страшное, тут на каждый чих можно словить вызов на дуэль. Если не сами, так легко сыщут безденежного дона, ловко мащущего шпагой, и привет всем надеждам. И камень, который я толкал вверх уже несколько лет, покатится обратно.

В высоких думах я едва не упустил команду плац-майора «Слушай! На караул!», но вовремя спохватился и выполнил все эволюции с поворотом и снятием шляпы, положенные при обратном выносе знамен.

— Слушай! На плечо!

— Слушай! С плеча раз, два, отмыкай штыки!

Наконец, плац-майор гаркнул «С поля!», командиры отрепетовали команду и повели скорым шагом солдат на караулы.

Распределив солдат на посты в Большом и Малом Эрмитаже, а также в Эрмитажном театре, я сбагрил командование ротой поручику первого взвода, а сам скользнул в толпу зевак на Мильонной улице, расходившихся после глазения на шагистику. Время поджимало, во фрейлинском расписании Софьи не более сорока минут между утренним выходом и обедом у императрицы-матери, она их тратила на прогулку по набережной, что давало хорошие шансы встречи.

Она шла в компании другой фрейлины и следовавших чуть поодаль двух дам постарше — шаперонок или дуэний, как назвал бы их Бетанкур. Мой выход с заранее облюбованной позиции в Машковом переулке не оставил ей возможности для маневра уклонения — с пяти шагов это очевидная невежливость и пренебрежение. Но она мгновенно просчитала, что я торчал тут в засаде, губки ее чуть сжались, чтобы не улыбнуться, а в глазах заиграла ирония.

— Князь…

— Графиня…

Вторая фрейлина, тоже пряча улыбку, произвела рокировку, поменявшись местами с дуэньей. Так мы и двинулись — впереди наша пара, в трех шагах шаперонка, чуть поодаль вторая фрейлина и вторая дуэнья.

— В свете говорят, что вы бежали с вечера у графини Лаваль, как от пожара. Вся зала потом обсуждала, куда это вы так торопились.

— Служба и дела, дела и служба.

— Да? — она подняла бровь с насмешливой серьезностью, которая нравилась в ней больше, чем все приданое. — А в обществе решили, что вы избегаете невест и ни одна барышня в Петербурге вам не подходит.

— Разборчивость еще никому не повредила, — брякнул я первое, что пришло в голову, и тут же с досадой понял, что прощелкал отличную возможность объясниться и что эту возможность мне намеренно предоставила Софья.

Но поздно, она тут же сменила тему:

— Из екатеринославских и таврических имений мне пишут, что ваш англичанин носится по всей степи в сопровождении казаков и роет ямы.

— Именно этого я от него и ожидал. Он еще собирается там построить дорогу по новому методу.

— Интересно, а он сможет построить такую же дорогу у меня в Балаклее?

Не успел я ответить, как часы на Петропавловке пробили половину.

Софья слегка вздохнула:

— Мне пора, иначе фрейлина Самойлова получит выговор за опоздание, а это испортит отношение Ее Величества.

Я смотрел ей вслед, пока фигуры в светлых накидках не скрылись за Эрмитажным театром, и проклинал себя за нерешительность. Ведь ничего не стоило узнать, могу ли я попросить руку Софьи у ее матери, Екатерины Сергеевны Самойловой, урожденной Трубецкой.

Разум начал подкидывать отговорки, оправдания, резоны не торопиться, подсказывал, что в прошлой жизни я прекрасно обошелся без создания семьи. Подружек менял, не скрою, и на одной совсем было собрался жениться, но пришел начальник службы безопасности нашей Конторы и положил на стол ее досье. И все, неподходящая партия. В частном секторе — еще туда-сюда, репутационные потери невелики, но с моей должности в госкорпорации, позволь я себя охомутать, вылетел бы быстрее собственного визга.

К тому же, семья это ответственность, появление уязвимостей и куча проблем. Может, вообще не жениться?

Глава 8

Эпистолярный жанр

Записку Рюмина доставил необычный посланец в середине октября, когда Нева уже подергивалась ледяной коркой у берегов. Был нарочный румян, бородат, широкоплеч и вообще являл образ сорокалетнего русского мужика «кровь с молоком». Для полноты картины не хватало только лампадного масла на русых волосах, разделенных пробором посередине.

Из стиля a la Russ выбивался только кафтан с меховым воротником, больше похожий на пальто, и хорошая шапка, тоже на меху, которую нарочный держал в руках.

Рюмин, как обычно, писал без лишних слов:

«Сергей Петрович, в Торжке свел знакомство с едущим в Петербург Михайлой Кондрашевым, крепостным из Богородского уезда Московской губернии. У него ткацкое дело на тридцать станов, памятуя наши разговоры, взял на себя смелость направить его к вам.»

— Господин Рюмин сказывал, что Ваше Сиятельство интерес имеет ткацкое дело открыть, — не чинясь, но вежливо поклонился Михаил.

— Именно так. Митрий Данилович, прими кафтан у гостя.

Митяй простер руки, но Кондрашев отстранился:

— Прощения просим, у меня товар, его сперва пристроить надо.

— На склад или сразу купцам?

— Часть заказы привез, а что сверх того, на склад.

— Устроим.

Уже пару месяцев как у меня образовался собственный склад за Лиговым каналом, примерно у будущего Николаевского вокзала. На него поступали выписанные (или контрабандные) станки и детали станков, а столь далекое место я выбрал по весьма прозаической причине — туда не доходили наводнения.

— Неблизко… — задумался Кондрашев.

— Зато бесплатно. Устраивайте товар, вечером жду к ужину.

За столом Кондрашев поначалу смущался, но я постарался разговорить его, и он довольно быстро перестал замирать при каждой мысли, что сидит против князя.

— Гляжу, у вас, Михаил, на шее награда 1812 года? За какие заслуги?

Кондрашев прикрыл медаль ладонью:

— Из Москвы от француза бежавших и множество раненых солдат под своей крышей принимал и кормил безо всякого отказу, больше тыщи рублев стратил.

Понятно, взнос в фонд обороны, но Михаил удивил меня:

— Також работников наряжал для караулу волости и разъезда с казаками и сам с ними много раз ездил.

То есть был готов и с неприятелем сойтись, совсем хорошо. Рассказал он и про первые билеты от Мануфактур-коллегии на шелковое ткачество:

— По всемилостивейшему указу государыни Екатерины о разрешении крестьянам фабрики заводить, за что вечно о ней молить будем.

Дело его раскинулось на всю волость и захватывало соседние, а ткань он мне показал с цветочным рисунком такой тонкости, что я обомлел.

— Это у меня во Фрязине, да в Гребеневе ткут, — разгладил он край отреза ладонью. — Барин наш не препятствует, лишь бы уговоренный оброк исправно шел.

Крепостной статус многое усложнял. Резать несущую золотые яйца курицу мало кто захочет, но Россия спокон веку богата дураками, где гарантия, что хозяину Кондрашова не попадет вожжа под хвост? Хлоп — и нету фабрики.

— А кто барин ваш?

— Фермаршала Никиты Юрьевича Трубецкого потомство, — не без гордости сообщил Михаил.

— Родня, значит…

— Выходит, что так.

Передо мной сидела живая иллюстрация неоднородности крепостного права в России: один крестьянин еле-еле сводил концы с концами, другой владел фабрикой и ворочал тысячами рублей. Экономическая реальность и юридический статус расходились так далеко, что непонятно, как эта конструкция вообще держалась.

— Вот что думаю, Михаил. Хочу в Ярославле поставить большую мануфактуру, станков на двести-триста…