Не декабрист (СИ), стр. 20

В залах, по которым сновали лакеи с подносами, уже вели беседы переводчик «Илиады» Гнедич, князь Петр Вяземский, Воейков, что сосватал мне Рюмина, а чуть позже явился сам Василий Андреевич Жуковский. Их общество романтиков и реформаторов русского языка немедля оккупировало часть Большого зала, в аккурат напротив членов «Беседы», выступавших за сохранение старых форм. В журналах между ними шла настоящая война, только пух и перья летели, но здесь, на ничейной территории, они сохраняли нейтралитет, хоть и до зубов вооруженный эпиграммами и шуточками.

— Князь! — с детской непосредственностью, от которой она еще не избавилась, меня подхватила под руку Катенька. — А правда, что вы в Англии в шахты спускались?

— Вниз не пустили, я сверху смотрел, и на шахты, и на заводы.

— Как странно, офицер — и вдруг заводы!

Недоумение ее без тени кокетства настолько подкупало, что я не удрал сразу:

— Так ведь и заводы, Екатерина Ивановна, когда-нибудь пушки льют.

Но удрать захотелось, как только в кругу гостей мелькнуло лицо графини Самойловой, на котором при виде меня поползла вверх правая бровка. Менее воспитанная девушка на ее месте бы фыркнула, но Софья просто развернулась и растворилась в залах особняка. Душа рвалась ей вслед, но избавиться от Катеньки, не обидев ее или ее мать, не так-то просто. Разговор полз дальше, через общих знакомых, погоду, новую оперу и новую комедию и прочий список допустимых тем для общения незамужней девицы с холостым мужчиной.

Встретив гостей, хозяйка обходила залы, приветствуя всех и беседуя с некоторыми, и неизбежно вышла на Катеньку, так и державшую меня под локоть. Взгляд графини на секунду сверкнул желтым огнем, как у тигра, увидевшего на водопое ягненка, и она линкором двинулась к нам, рассекая волны светского общества. Для спасения у меня оставались несколько секунд, пришлось принимать встречный бой:

— Александра Григорьевна, не вы ли говорили намедни, что граф Воронцов собирается вернуться из Парижа к Рождеству? Хотел бы узнать, верны ли слухи, есть дело до Михаила Семеновича.

Маневр незамысловатый, но безотказный: графиня обожала быть источником новостей и тут же пустилась рассказывать о Воронцове, о парижских делах, о том, кто кому что сказал в салоне у Нарышкиных. Я мысленно перекрестился — матримониальная тема увязла в этом потоке, как телега в распутицу.

— Mais, а propos de votre famille, — нанес я завершающий удар французским комплиментом, — знаете ли, что ваша дочь fait les delices de tout le monde. On la trouve belle comme le jour.

Из угла залы, где собралась небольшая компания гвардейцев, донесся сдержанный смех — те же лица, что в прошлый раз считали мои чины, наблюдали за этой сценой с видом людей, заранее узнавших ответ на загадку. Один из них, высокий, с презрительно опущенными уголками рта, зашептал соседу, и оба посмотрели в мою сторону с понимающей усмешкой. Пришлось ответить вежливым кивком, хотя внутри кольнула досада — мало мне своих проблем, так еще и думай, кто, как и зачем усмехался в углу чужой гостиной.

Софья не то, чтобы избегала меня, но строила свой маршрут между гостями настолько безупречно, что не дала нам шанса встретиться лицом к лицу. Поняв это, я едва досидел до чтения карамзинского сочинения, выслушал давно знакомые строки, едва не ерзая на стуле, и откланялся, сославшись на дела службы.

Дома, уже когда улегся в постель, выскочила заноза, сидевшая в памяти с первого визита к Лавалям. Наконец-то я сложил лежавшее у меня прямо под носом: дом на Английской набережной, кусочек биографии Трубецкого, имя-отчество Екатерина Ивановна… Да, эта резвая девочка — та самая Екатерина Трубецкая моей истории, первая из жен декабристов, уехавшая в Сибирь, родившая там Сергею семерых детей, терпевшая его чудачества под конец жизни…

Всю ночь ворочался, толком не выспался, а с утра отправился к директору Института путей сообщения Бетанкуру. Августин Августинович обладал высоким лбом мыслителя, приятным испанским акцентом и блестящей инженерной подготовкой.

— Чем могу служить, мой принц? — приветствовал он меня на французском.

— Я к вам насчет Александровской мануфактуры, вернее, насчет проекта ее машинерии.

— Вы желаете посвятить себя ткацкому делу? — улыбнулся Бетанкур.

— В некотором смысле да. У нашей семьи есть обширные владения в губерниях, где выращивают лен и стригут шерсть, я подумал, что устройство подобной мануфактуры, скажем, в Ярославле, могло бы принести изрядную пользу не только нам, но и всему Отечеству нашему, а также оживить торговлю по Волге.

— Для ваших лет вы мыслите исключительно верно, принц.

— О, молодость быстро проходит, мой генерал.

— Верно, верно, — он прошел вдоль заставленных книгами и чертежами полок своего кабинета, потом кликнул адъютанта.

Через полчаса, которые мы провели в беседе об устройстве мануфактуры и паровой лесопилки, адъютант доложил, что потребные чертежи занимают два больших ящика.

— У меня остался только один комплект, с них можно снять копии, но это трудоемкая и долгая работа…

— Не беспокойтесь, Августин Августинович, я готов оплатить чертежников и копиистов, с премией за скорое выполнение.

С тем и расстались, довольные друг другом. Не за всеми новинками стоило ездить в Англию, некоторые вещи и у нас сыскать можно.

Служба в полку, от которой я отвык за время долгого отпуска, понемногу затягивала. Особенно мне не нравилось вставать ни свет ни заря и тащиться на всякие построения, от которых я по мере сил отлынивал. Но только не сегодня — нынче вахтпарад на Дворцовой площади. Ротные колонны вышли задолго до начала и полчаса бестолку торчали напротив Зимнего среди таких же построений других частей столичного гарнизона. Когда съехались все генералы и офицеры, ровно в девять утра барабаны врезали дробь, засвистали флейты, и пошла-поехала маршировка. Шеренги двинулись медленным шагом, выполняя фигуры, предписанные мануалом на четырнадцати страницах.

Выделывая положенные командиру роты выкрутасы, краем глаза заметил на углу со стороны Малого Эрмитажа долговязую фигуру Николая. Будущий царь относился к числу бравых любителей военных парадов, которые никогда не стояли под залпами ружей или картечи. К моему удивлению, рядом с постной рожей и поджатыми губами торчал генерал Ламздорф, воспитатель великого князя и прекрасная иллюстрация дикости нынешней педагогики. Немец-перец-колбаса занял сию позицию в возрасте пятидесяти пяти лет, имея закостеневшие от военной службы мозги. Следующие семнадцать лет генерал (дабы по требованию императрицы-матери отвратить великих князей от чрезмерного увлечения военным делом) запрещал детям все, что вызывало у них интерес.

Результат налицо: образование Николай получил отрывочное и бессистемное (это при наличии в стране Бетанкура!), с которым «мог бы стать разве что хорошим командиром полка», как говорили о его правнуке.

А деваться-то некуда. Вот я строю диверсифицированную промышленную империю, нет, масштаб не тот — пусть княжество. Казеин уже приносит копейку, еще немного и начнет капать золото с Урала, год-два — пойдет ткань из Ярославля и сахар с Украины. Можно и с подсолнечником успеть, но торопиться не надо, запас времени есть, лучше вложить силы и средства в железоделательный завод.

В конце концов, просто стать крупным землевладельцем на юге — уже неплохо. Земля там еще впусте стоит, оттого дешева, настоящей цены никто не знает. Но, как ни крути, всплывет одна серьезная проблема, которая может погубить все начинания одним махом. Вон, стоит, долговязая, на экзерциции любуется. Всю жизнь положит на выстраивание системы, когда наверху скажут «Надо!», а внизу ответят «Есть!» и радостно побегут выполнять. Да только в результате задержит рвущуюся вперед страну в феодализме, пока не лопнут постромки и не взовьется птица-тройка на дыбы.

Самодержавие в XIX веке относилось к числу «простых, понятных всем неверных решений», чему пример России и Турции, как минимум. И ладно бы наверху оказался Борис Годунов, сын его Федор или, на крайний случай, Петр I — у них хоть стратегия была, понимание своего пути, а не сверхценная идея «единого военного лагеря».