Не декабрист (СИ), стр. 19
С Причардом на юг отправлялись в качестве охраны двое отслуживших в Лейб-Казачьем полку, из тех орлов, что спасли Александра I при Лейпциге, с бородищами на рожах, легко переходивших от веселья к свирепости. Отличались они, в основном, черным и русым цветом волос, да седой прядью у старшего.
Карета и два всадника проехали под полосатым шлагбаумом Московской заставы и запылили по тракту. Под ребрами засела тревога, не только за Джона, а за все предприятие разом, которое, если я ничего не напутал в географии, должно стать хребтом совсем другой России.
На столе в прихожей моей квартиры, придавленный для верности медной пепельницей, лежал пакет в грубой серой бумаге, перевязанный бечевкой и запечатанный сургучом с оттиском, который мне ничего не говорил. Печать хрустнула, на стол выпали несколько листков с подписью «Вашего Сиятельства покорнейший слуга, Березовского завода обер-похштейгер Лев Иванов сын Брусницын».
Тем же неровным почерком Брусницын писал:
«Ваше сиятельство, Сергей Петрович! Доношу, что ковш, о коем вы мне указали в письме прошлого года, я при себе же и устроил, и опробовал на россыпи по реке Березовке, в отвале, что прежде лотками мыли. Против старого способа вышло почти вдвое, и притом с меньшим числом рук, ибо один человек ковшом управляется, где прежде трое стояли».
В кабинете, не выпуская письма из рук, я перечел его еще раз. «Почти вдвое» звучало скромно, Брусницын явно понимал, что лучше так, чем приврать. Дальше он, без всяких реверансов, переходил к делу:
«…открыть на паях с Вашим Сиятельством два прииска на отвалах, что пустыми числятся, понеже старый способ там невыгоден по бедности песков, а с новым ковшом их можно поднять с прибытком. Также прошу содействия Вашего Сиятельства в отправке рудознатцев на реку Чусовую, где по моему разумению також могут сыскаться золотые пески».
В окно светило низкое петербургское солнце — в мае оно не заходит толком, а ненадолго прикрывает веки, чтобы через два-три часа снова разлепить их. В комнате тихо, только за стеной Митяй раздувал самовар к вечернему чаю.
При всех вывезенных из Англии миллионах размах проектов пугал меня больше, чем прежнего поручика Трубецкого, швырявшего родительские сотни без счета. И неровные строки Брусницына — это первый прибыток не от спекуляции, женитьбы или кредита, а полученный трудом и знанием. Даже если все мои затеи накроются медным тазом, то страна все равно получит источник золота. Конечно, хотелось бы, чтобы его использовали на дело, а не балы в Петербурге и гулянки в Париже. Но для этого возможностей гвардейского капитана, генерала Паскевича или даже графа Воронцова никак не достаточно. Структуру расходов можно поменять только пробившись на самый верх и удержавшись там, но об этом я подумаю лет через пять.
Слова ответа ложились на бумагу сами, без необходимости следить за лишней информацией, которой еще рано наружу:
«Лев Иванович, письмо ваше получил и весьма доволен. Все ваши задумки одобряю, готов содействовать всеми силами. Прошу также, буде случится досуг, прислать чертеж вашего ковша со всеми размерами. Также прошу подумать, не пожелаете ли вы в будущем войти компаньоном в дело пошире уральских отвалов, о чем поговорим, когда время приспеет».
Промывка песков на далекой уральской речке ложилась драгоценной искоркой в собираемую по стеклышку, по камешку мозаику, причем важно не само золото, а провернувшееся без моего участия колесико огромного механизма.
Степная балка открылась внезапно — ехали, ехали по ровному, а земля вдруг расступилась на два пологих склона. Внизу между зарослей лозняка журчал ручей. Причард сполз с лошади (эти дикие cossacs наверняка посмеялись над ним в бороды) и полез в балку, искать обнажения породы на склонах.
Толстые пласты желтой глины украшали черные полоски, которые могли бы сойти за следы степного пала, но Джон, выросший в семье, три поколения которой ломали уголь, обознаться не мог.
Он жестом подозвал нанятых еще в Екатеринославе рабочих и показал на обрыв:
— Здес. Test pit, шурф.
Люди без спешки разобрали инструмент и принялись за дело с шутками и прибаутками, которых Джон пока не разбирал, его русского языка хватало поторговаться на базаре, обругать возницу и отдать несложный приказ. Лопаты выкидывали из ямы глину, через час вспотевший рабочий замер и свистнул товарищей:
— Эй, зовите немца!
Причард спрыгнул в неглубокий шурф и при виде черной жилы шириной в две ладони его охватила радость, как при встрече со старым знакомым. Но он все равно отколол молоточком кусок породы, разбил его в крупку и растер между пальцами.
— Good, добро, — в его глазах сияло удовлетворение человека, нашедшего то, за чем ехал через полмира.
Он выбрался из ямы и тут же услышал стук копыт — всадник ехал неспешно, Джон тут же опознал в нем казака по бороде и уверенной посадке человека, рожденного в седле. Остановив коня шагах в десяти от ямы, казак без злости или почтения, со спокойным хозяйским любопытством спросил:
— Чего робите?
— Вода, для мельница. Для князь Трубетскои.
Крепко сбитый казачина прищурился, разглядывая Причарда с головы до ног, от неловко сидящей соломенной шляпы до рубахи, жилета и сапог.
Причард залез в карман, вытащил кисет с хорошим виргинским табаком и протянул казаку:
— Tobaco, good, Virginia. Хороши.
Казак взял щепоть, нюхнул, одобрительно хмыкнул и, не слезая с коня, принялся набивать трубку:
— А це шо за камень? Горюч?
— Да. Как дрова. Лучше дрова.
Казак затянулся, выпустил сизую струйку и одобрительно качнул головой:
— Знаю, где ще такой камень есть. У греков за Бешево, слободка Каракуба. Там и землица рудая, железом пахнет.
Причард с грехом пополам разобрал сказанное, два раза переспросил, но едва он расслышал «железо», внутри екнуло и сжалось — Джон напрягся, как охотничья собака, почуявшая след потерянного зверя:
— Показат?
— Чего ж нет. Полтину заплатишь?
Причард безразлично кивнул, стараясь лишней живостью не выдать больше, чем положено искателю воды для мельницы.
— Через три дня приезжай на Ларинский хутор, — казак махнул рукой в нужную сторону, — спроси Фому Рябыша.
— Долго? — вовремя припомнил нужное слово Причард.
— Верхи одним днем обернемся.
— Good.
Докурив трубку казак развернул коня и уехал тем же неторопливым шагом.
Причард дождался, пока всадник скроется за пологим изгибом балки, и достал из сумки тетрадь в кожаном переплете и записал новые данные. Уголь и возможное железо вдруг сложились у него в голове в мысль, что эта затея, помимо жалования и смутных обещаний русского князя, может обернуться немалым состоянием.
Повеселев, он потыкал пальцем на склон ближе к ручью:
— Хэй! Шурф, низ, низ!
Львы у парадного входа устало взирали на вереницу гостей раута у графини Лаваль. Внутри разливался привычный аромат воска, апельсинов, лаванды и свежих цветов, хозяйка встречала на верхней площадке парадной лестницы (по мнению знающих людей, самой красивой в Петербурге).
— Князь, — милостиво протянула она руку для поцелуя, — вы совсем нас забыли.
— Дела службы, да еще в имении не все слава богу.
— Катенька по вам скучает, разучила новый романс, вы уж не откажите послушать, — тронула графиня меня веером и тут же подала руку следующему гостю.
Совсем избежать светских приемов невозможно — не поймут-с, пойдут разговоры, зачислят в анахореты или, того хуже, в карбонарии. Опять же, где встречаться с нужными людьми, если на службу к ним являться нежелательно? Где заводить новые полезные знакомства? Так что придется потерпеть вокал Катеньки, пухленькой девицы лет шестнадцати, ради Карамзина. Николай Михайлович нынче собирался читать отрывки из «Истории государства Российского» — зачисленному в «мыслящие люди» такое событие пропустить никак невозможно.