Не декабрист (СИ), стр. 18

— Тонкой, тонкой струйкой! — помешивал я в котле деревянной лопаткой.

Колдовали мы на пару с Рюминым, который держал себя так, будто всю жизнь только и делал, что варил казеин.

Понемногу отделялась мутновато-зеленая сыворотка, в ней всплывали грязноватые и рыхлые, как оттепельный снег, хлопья. Первое решето ни черта не держало, половина массы уходила обратно в сыворотку.

Вторая попытка, с более частым ситом, оказалась удачнее, масса собралась. Комковатая, напитанная влагой хоть выжимай, мало похожая на требуемое, зато с правильным кисловатым запахом.

— Слишком влажно, — вытер я руку о передник, занятый у дворовых девок. — И откидывать неудобно.

— Может, через холстину отжимать, как творог?

Мысль до обидного простая, и мы попробовали через свернутые из одинарной и двойной ткани мешочки. Через полчаса, когда сыворотка стекла, Рюмин выложил содержимое на доску — маса получилась суше, плотнее, держала форму и в руках не текла, а лишь слегка пачкала пальцы.

— Вот это уже похоже, — в голосе моем прозвучало больше облегчения, чем хотелось бы показать. — Теперь просушить, истолочь в порошок и смешать с известью. Клей столярам, шляпникам, и маляры вместо вонючего костного возьмут.

В приоткрытых воротах сарая, где солнце резало земляной пол, стояли две бабы с пустыми крынками и перешептывались. Одна, помоложе, прикрывала рот концом платка, вторая глядела как на ярмарочного фокусника: с недоверием и жадным любопытством одновременно.

Так они стояли и глазели до тех пор, пока не появилась третья, с коромыслом, и не утянула обоих, не переставая бормотать про господскую блажь и греховный перевод молока на неведомое зелье.

Рюмин проводил их взглядом:

— Молва пойдет, что барин молоко портит, творог варит колдовской. Вслух не скажут, а меж собой языки почешут.

— Да пусть, лишь бы обрат несли.

Подсохший по краям кусок, лежавший перед нами на доске — не более, чем лабораторный опыт. Для настоящего производства нужны не кадки и холстины, а пресс, сушильня, обученные мастера, которые не будут таращиться на процесс в суеверном ужасе. Нужны чаны побольше, знающий химию человек, отдельное крепкое здание, да много чего еще. Но первая горсть сырого казеина — вот она, и это не бумага с прикидками, а вполне осязаемый результат.

— Завтра продолжим, только холстины еще надо.

Рюмин кивнул, взвесил комок и записал карандашом в книжечке расход снятого молока против готовой массы.

Утро, пока солнце стояло низко, веяло прохладой и сыростью. Картофельная полоса у ручья радовала зеленью ростков только наполовину: ближний край истоптан как после прогона стада. Только стада не с копытами, а в лаптях.

Я присел на корточки, тронул один из стеблей. Не стоптан, а переломан у самого основания, скотина так не умеет.

— Кто здесь ночью шатался? — спросил я у подошедшего конюха, смышленого и небрехливого парня.

Федор поежился, поглазел на дальний лес, потом нехотя сказал, что по деревне идет слух, будто от земляного яблока мор на скотину нападает. Быстрый опрос дворни дал подозреваемого: Прохор, что на сходе кривился больше прочих, давеча хвастался, что знает средство от напасти.

Два и два складывались легко: слух пущен, пример подан. Виноват же, как говорили еще римские юристы, тот, кому выгодно.

Агафон Савельев явился на поле не дожидаясь, пока за ним пошлют, остановился у края гряды, снял шапку и поскреб в затылке с выражением скорби на лице:

— Неладно-то как вышло, видать, кабаны из лесу набрели. Беда…

Глаза его при этом избегали встречаться с моими напрямую, и я его понимал: он наладил себе хорошую жизнь с неплохим прибытком, которую всякие новшества могли только попортить. Но доказательств или свидетелей никаких, любой отопрется.

Ну что же…

— Беда одна не приходит, — взгляд мой словно прикипел к вытоптанной полосе. — Вон, прошлый год в имении Бартеневых под Москвой тоже картофель потравили, а через месяц дом управляющего сгорел. Так и не нашли, отчего занялось. Беда…

Савельев дернул кадыком и перестал теребить шапку:

— Упаси Господь…

— Упасет, коли грешников нет.

Нововведения отторгались не глупостью мужика, а дикой, могучей, накопленной веками инерцией, неприятием чуждого, даже если это чуждое — законный барин. С размахом вплоть до бунта, так что потрава — еще безобидный вариант, хоть и взыскать не на ком. Даже можно считать подарком: маленький, дешевый урок в самом начале, пока ставки невелики.

Агафона я трогать не стал, даже не сместил из управляющих, но оставил за ним только административные дела, сношения с властью и так далее. Над ним встал Рюмин и все хозяйство, производство и учет попали ему в руки, о чем было объявлено по всему имению. Савельев принял это буднично, с поклоном, но он не согласился, а просто отошел на запасные позиции.

Видимо, мне тоже придется отходить, на юг, туда, где в слабозаселенных степях пока еще не сложилась косная, как под Тверью, система.

Глава 7

Начало славных дел

Рюмин показал не только ум, но также способность вникать во все мелочи и деловую хватку. Я с чистым сердцем оставил его на хозяйстве и вернулся в Петербург, чрезвычайно страдая от невозможности ехать на «Сапсане» или хотя бы на «Красной Стреле».

Не без помощи Паскевича мне добыли том «Материалов для географии и статистики России, собранных офицерами Генеральнаго Штаба» с описанием губерний Новороссии. Точность, конечно, как у солнечных часов в плохую погоду, но все остальное еще хуже. Главное в томе — «Геогностические карты», на которых отмечены «каменноугольные формации» и всего два рудничка на всю Екатеринославщину, казенный и частный.

Причард вцепился и перешерстил все листы, используя меня как толмача.

— «Люди сказывали», — несколько саркастично заметил он, — что тут должны быть выходы угля. Интересно знать, что за люди.

Я пожал плечами:

— Казаки тамошние баяли, что горюч-камень есть, и в Департаменте уделов видел записку саксонца, штейгера, еще при матушке Екатерине составленную.

— Копия?

— Не дали. Но все свидетельства на одно место ведут, Иван Иванович.

На такую русификацию он даже не обратил внимания, привык.

— А с водой там как?

— Полно рек и речушек. Овраги, балки, грунтовые воды, это вам на месте смотреть.

— Дороги?

— С этим хуже, край малонаселен, но степь ровная.

— Step… — повторил он. — Интересно, сколько возов потребуется… А лендлорд кто?

— За Кальмиусом земля Войска Донского, а в губернии есть казенная, немецких да греческих колонистов и немного помещичьей.

На немой вопрос я дал подробное объяснение:

— Вы насчет земли не думайте, ваше дело разведать, где что под землей. Академия по стране экспедиции рассылает, частные лица тоже балуются. Землей же займется стряпчий Кузовлев и его двое помощников, все надежные люди. Скупать начнут порознь, на подставные имена.

— Зачем так сложно? Купить разом проще.

— Зато дороже. Как услышат, что князь Трубецкой, да с английским инженером, скупают земли, никто хорошей цены не даст, задерут до неба.

Он медленно, хоть и без восторга, кивнул:

— Кто подсказывает, где дешевле взять?

— Есть люди в Петербурге, в департаменте уделов, кабинетской канцелярии и Департаменте государственных имуществ.

Еще один лист с печатью перешел в руки Причарда:

— Это от графини Самойловой. В тех краях у нее тоже земли, здесь выписка о границах, чтобы мы случайно не залезли.

Причард посмотрел на ровный почерк без завитушек, не слишком подходящий барышне из света, и одобрительно хмыкнул:

— Деловая дама.

— Весьма, — восторга в моем голосе прозвучало больше, чем нужно, но Причард не заметил.

Следующий час мы сводили списки: инструменты, палатки, запасы муки и солонины на первое время, котлы, бочонки с гвоздями и скобами, некоторые реактивы, посуда и бог весть что еще, затребованное Джоном. Он уточнял свои полномочия, какими суммами может оперировать, пересчитывал заемные письма и ассигнации. До самого вечера расписывали, сколько куда нанимать людей, кто может оказать протекцию в Екатеринославе и прочая, прочая, прочая…