Не декабрист (СИ), стр. 17

— … яблоко земляное есть грешно, Антихрист Бонапартий его выдумал…

Ну да, картофельные бунты, когда Николай принялся насаждать бульбу указами. В деревне, насквозь пропитанной суевериями, неприятием и страхом всего незнакомого. А уж если этим занимались «немцы», злокозненные по определению… Вот и шарахался народ-богоносец от «чертова яблока» к дубине.

Нарочито громко, чтобы услышали, обратился к Агафону:

— Дело, действительно, новое. Потому отца Иону позови, чтобы он саженицу освятил, а потом и поле перед севом.

Мужики и бабы сдержанно перешептывались — нет, не роптали, но и согласия я не чувствовал. Не знали люди, как реагировать на внезапное решение барина.

Агафон, видя, что «греховность» меня не напугала, взялся за прежнее:

— Оно конечно, с божьим благословением спокойнее. Да только время-то уходит, батюшка, каждый день дорог по весне…

Ну да, ну да, «твердого приказу не было, барин»…

— Довольно, — рыкнул я, как тогда ладожцам, — слушай приказ: полосу у ручья с завтрашнего дня готовить под картофель. Саженица в кладовой, покажу как проверять, чтоб не подгнила. С отцом Ионой поговорю сам. Кто из мужиков работу исполнит справно, тому оброк на нынешний год скощу на пятую долю. Кто станет волынить или сеять назло криво, того на конюшню и никакого скощения, пусть полностью с поротой задницей отрабатывает.

Такого подхода, с кнутом и пряником, здесь давно не видели, во всяком случае, Савельев такого поворота явно не ожидал. Он наверняка рассчитывал, что все пройдет по накатанной: барин удовлетворится обещаниями и уедет обратно, а осенью позабудет проверить. Агафон растерянно моргнул раз, другой и наконец выговорил, кланяясь уже по настоящему:

— Слушаю, батюшка Сергей Петрович, все сделаем, как велите.

К усадьбе я пошел один, оставив управляющего отдавать распоряжения мужикам. Шел и думал, что одной полосы и сегодняшнего испуга недостаточно, Агафон может сколько угодно кланяться и повторять «сделаем», а на деле начнет по привычке тянуть, искать причины, пока картофель не сгниет — не со зла, а потому что так жили веками и всякая перемена казалась опаснее голодного года. Привычка не делать ничего нового, пока гром не грянет, сидела в людях крепче всякого крепостного права. Значит, надо еще придумать, как заставить их верить собственным глазам и рукам, а не страху.

Солнце с утра жарило не по-весеннему, снег зримо скукоживался. Мужики стояли кучками, настороженно, готовясь то ли слушать, то ли бежать. Бабы толклись поодаль, у плетня, и делали вид, что их тут нет, хотя слышали все не хуже.

Любое собрание надо вести с позиции, где ты видишь всех и все видят тебя. Высокая завалинка у дома старосты более-менее подходила под это требование, и я начал без предисловий:

— Денежного оброка в этом году не будет. Принимать буду молоком, льном и прочим.

— По какой цене? — тут же вякнули из задних рядов.

— По справедливой. Давайте трех выборных, обсудим с ними и заранее объявим цены.

Сход хмуро помалкивал, прикидывая, где тут подвох, первым вылез дедок с реденькой бородой и клюкой, нужной ему скорее для авторитета, чем от немочи:

— Оно, барин, деньги хоть перечесть можно. А вот молоко кто мерить будет? Приказчик? Сам смерит, сам и запишет. Нам-то откель знать, не объегорит ли при зачете?

Вопрос, заданный скрипучим, но твердым голосом, верный — важно, как посчитают. Арифметикой не решить, тут доверие нужно.

— Те же выборные пусть смотрят. Грамотные-то есть?

Судя по взглядам на двух мужиков и одного парня, имелись.

— Обманывать мне смысла нет, я заводик хочу ставить, дело не на один год.

— Маслобойню, что ли?

— Нет, и молоко мне нужно снятое, сливки вам.

Старик пожевал губами, не то соглашаясь, не то просто давая себе время подумать, но тут подал голос косой мужик, которого я уже несколько раз видел с Агафоном:

— Оно конечно, да тока раньше сдал и все, а теперь еще мерять станем. Хлопотно это.

Ни слова против, одни сомнения, Агафонов метод топить дело в вязком «оно конечно, да только». За это на конюшню не послать, но промолчать тоже нельзя, мужики и без того не слишком обрадованы.

— Хлопотно, не спорю, — глядел я прямо в глаза косому. — Да только вам прямая выгода будет, цену дам, как на базаре в городе.

Сход заволновался, снова вскинулся старик:

— А тебе-то, княже, что за выгода?

— А я еще дороже продам, не в уезде, а в самом Петербурге.

Плечистый мужик лет тридцати, в одежде почище, чем у соседей, раздвинул толпу и жахнул шапкой оземь:

— Сдам на пробу!

— Как звать?

— Федором, барин, Федором Лукиным.

Надо запомнить. Думает быстро и наверняка хозяин хороший, кандидат если не в управляющие, то в старосты точно.

— Хорошо, Федор. Завтра же запишем первую сдачу.

В толпе родилось то ехидное крестьянское любопытство — вона, сосед в прорубь прыгнул, а вынырнет ли? Но больше никто не подписался, пришлось сворачивать сход, и крестьяне разошлись, сперва по одному, потом кучками.

Оставалось смотреть, как расходятся круги от брошенного в это болото камня.

На третий день, когда я еще разбирал каракули Агафона, пытаясь найти концы, потерянные еще лет десять назад, приехал Рюмин, которого мне рекомендовал Воейков, петербургский знакомый. Дескать, сын винного откупщика понимает больше, чем столичный купец, хваток и не спесив.

Вместо ожидаемого приказчика с намасленными на пробор волосами вошел мой ровесник с лицом скорее решительным, чем приветливым. Одежда простая и аккуратная, без достатка напоказ, как любят мелкие купчики и разбогатевшие мещане.

Говорил он медленно, взвешивая каждое слово, я усадил его за стол в кабинете, сдвинув отчеты Агафона, и кратко рассказал про лен, молоко и картофель на пробу.

Рюмин выслушал, не перебивая, и не стал рассыпаться в похвалах, как сделал бы иной льстец:

— Сколько дворов готовы молоко сдавать?

— Один. Надеюсь, будет больше.

— А лен сеять будут как прежде?

— Да, на обычных полосах.

— Сколько десятин?

Названной цифре Рюмин кивнул, прикидывая нечто в уме, и продолжил:

— Крахмал из картофеля не думали извлекать или только в пищу?

— Пока не решил. Смотря что выгоднее.

— Врать не стану, крахмал куда выгоднее в Петербург продавать. Лен, ваше сиятельство, чай, сырцом продаете?

— Сырцом. И отставьте «сиятельство», «Сергея Петровича» достаточно.

— Сырцом продавать глупо, простите на слове. Сырец и трети от пряжи не стоит.

Наконец-то собеседник, который говорит на моем языке! Он не морщился, не рассыпал комплименты, он просто считал.

Я подвинул ему бумагу и чернильницу:

— Прикиньте, сколько можно выручить, если варить крахмал и прясть лен здесь же.

Он скрипел пером целый час, отрываясь лишь на деловые вопросы, и это резко контрастировало с Агафоном, напускавшим туману. Листок с расчетами аккуратным косым почерком тоже порадовал: несмотря на грубые оценки или даже занижение цифр (чтобы потом не разочароваться), бизнес-план выстроен безупречно, такой не стыдно показать любому совету директоров.

— Цифры грубые, но важнее, что вы видите суть.

— До начала дела цифры всегда грубые, — спокойно улыбнулся Рюмин. — А там жизнь поправит.

Мы еще малость поторговались о жаловании и процентах с прибыли, а потом хлопнули по рукам — сразу же, как подписали договор на бумаге.

Из сарая, выбранного под мастерскую, вынесли всю рухлядь и поставили две кадки, медный котел и десяток привезенных Рюминым из уезда сит. Ведра с парным молоком в углу, наскоро сложенная печка грела водяную баню.

Князь Трубецкой знал о производстве казеина столько же, сколько о межпланетных перелетах. Но у меня имелись записи из Англии, Германии и Петербурга, которые я проверил на соответствие моим скудным остаткам от школьных знаний. Вроде бы просто: молоко нагреть, свернуть кислотой, разделить творожистую массу от сыворотки, высушить. Но вот уже третий за утро эксперимент показывал, что между знанием и умением — дистанция огромного размера.