Не декабрист (СИ), стр. 16

— Хорошо, — устало вздохнул генерал. — Посмотрим, что с одним имением выйдет, прежде чем говорить о десяти. Я от нашего договора не отступлюсь, так что дерзайте.

— Не сомневайтесь, — поднялся я. — Только прошу, не оставляйте усилий, свекла подождет год, много два, уголь подольше, но не мы одни такие умные и хваткие.

Он встал проводить меня:

— Про государевы увлечения спиритизмом не распространяйтесь, про ваши уральские дела тоже. Чем меньше о нас языки чешут, тем легче двигать дело.

Мы пожали друг другу руки крепче, чем того требовала простая вежливость: еще не друзья, уже не командир и подчиненный, нечто среднее, на чем вполне может держаться дело.

Морозный воздух, ни одной звездочки на тяжелом и низком небе, дыхание сразу оседало инеем на воротнике, так бывает перед большим снегопадом. Извозчика я брать не стал — квартира моя недалеко, а в трости шпага. Наверное, Петербург меня принял: император вспомнил, салоны наперебой звали в гости, нашлась даже красивая и очень неглупая барышня, за которой стоило поухаживать. Все это приятно и даже немного кружило голову, только настоящее дело ждало не здесь, среди вальсов и карточных столов — с рассветом кибитка увезет меня в деревню, где нужно превратить списки и чертежи в результат, который можно пощупать руками.‍

От Петербурга до Твери дорога заняла три дня, и каждый час тряски на ледяных колдобинах я проклинал отсутствие асфальта, рессор, армотизаторов и прочих изобретений следующих двухсот лет. Приходилось держаться за поручень и ременную петлю, да так, что к вечеру руки затекали. На станциях кланялись офицерскому мундиру, меняли лошадей по казенной подорожной (спасибо Паскевичу), но деньги за прогоны взимали строго. Ночевал там же, каждый раз затыкая уши воском от вездесущих тараканов, ел в трактирах, в том числе у Пожарского в Торжке, как советовал Пушкин.

За всю дорогу только два раза спросил у ямщика названия деревень обочь тракта — Трегубово, Крестцы, Хотилово, Домославль и прочие всплывали в памяти сами, без подсказок.

Формально имение принадлежал мне уже пять лет, но я ни разу туда не заглядывал. Управляющий присылал отчеты, Сергей до Лейпцига утверждал их не читая, я же наладил более продуктивную переписку. Теперь же предстояло разобраться не в бумагах, а «на местности», тем более, что после петербургских разговоров, консультаций и пересчетов, цифры урожая и оброков мне совсем не нравились.

Усадьба вынырнула из-за холма внезапно: длинный дом с мезонином, некогда синий, а теперь цвета линялого голубого платка, сероватые, давно не беленые колонны. Правый флигель так и простоял заколоченный чуть ли не десять лет — после пожара так и не привели в порядок.

Кибитка встала у крыльца, навстречу робкой кучкой высыпала дворня. Старуха в цветастом платке охнула и всплеснула руками, мальчонка кинулся в дом звать остальных. Кланялись низко, как положено кланяться внезапно нагрянувшему с ревизией начальству, с опаской вместо радости.

— Барин! — страстно замычал старик в поношенном кафтане, дворецкий или камердинер. — Из Парижа!

— Здравствуй, Тихон, — припомнил я старика, — вовсе не из Парижа. Чего это тебе взбрело в голову?

— Не чаяли, батюшка Сергей Петрович, не чаяли, — забормотал Тихон. — Сколько вас не видывали, думали, насовсем в Париже останетесь, как сосед ваш, Шаховской.

— Да нет, решил сам осмотреться, — голос мой, вопреки копившемуся весь путь напряжению, звучал ровно, — Кто нынче хозяйством ведает?

Тихон замялся, глянул на остальных, и этот взгляд сказал мне больше, чем любой отчет: хозяйство, видно, шло не шибко, да говорить об этом боялись.

— Все по-прежнему, батюшка, Агафон Савельич управляет.

Разговор на крыльце продолжать не стал — успеется. Пока распрягали да заносили в дом невеликий багаж, от соседней усадьбы, что в двух верстах, прискакал верховой с приглашением в гости. Уездное общество мало, каждый свежий человек нарасхват, не иначе, с последней почтовой станции разошлась весть о моем приезде. А что слухи о моем ранении, странностях и награждении государем сюда дошли — к бабке не ходи, тут про каждого всю подноготную знают. Так что придется таскаться по визитам и принимать у себя. А попробуй откажись — не простят, такого за спиной наговорят или ославят, что лучше уж я время потрачу, пусть сами смотрят.

Пользуясь паузой, объехал ближайшие поля — сплошное однообразие. Рожь, рожь и снова рожь, до самого горизонта, кое-где полоски под овес. Ни о каких картофеле и клевере нет и речи, даже простой гречихи нет. Каждый суслик в поле — агроном, но даже мне со школы известно, что земля так истощается быстрее, чем при севообороте.

Вечером, в наскоро прибраном кабинете, все равно пахшем мышами и пылью, я разложил на столе последние ведомости управляющего и попытался свести их с другими цифрами, из отчетов куда как подробнее, чем эти писарские закорючки.

Выходило скверно. Рожь здесь родила сам-три, в хороший год — сам-четыре, в плохой — сам-два. А Софья на вечере у Лаваль упоминала про сам-десять. Но там чернозем, а тут глинистые почвы, но они не могли быть единственной причиной скудных урожаев. Без всякой «зеленой революции», только с трех-четырехпольем, с плугом вместо сохи можно поднять выход минимум в полтора раза.

Но переводить все поместье на новую агротехнику скопом я не собирался, уж больно много сил потребуется, да и мужики упрутся. Начать я хотел с малого: поле под картофель, чтобы к осени увидели разницу; новый способ взимания оброка сырьем вместо денег; и маленький заводик, мастерская, по выработке казеина из снятого молока.

На бумаге все гладко, но завтра из уезда вернется управляющий. Судя по тому, как мялся дворецкий, разговор предстоит непростой.

Утром, отстояв в церкви молебен (дворня косилась — а ну как барин в европах обасурманился и кладет крест слева направо!), я дождался появления управляющего и отправился на поля уже с ним.

Агафон шел рядом, держа шапку в руке, хотя я трижды просил его накрыть голову от холодного ветра. В управляющие он выбился из старост — мужик крепкий, лет пятидесяти, с расчесанной на две стороны бородой, и тем поведением, которое я звал «базис исполнителя»: кивать на каждое слово начальства и ничего не делать сверх минимума.

— Тут что сеяли? — добрались мы до полосок вдоль ручья.

— Рожь, батюшка Сергей Петрович, земля тут хужее, песку много, да только куды деваться, вся под рожью спокон веку.

И впрямь, видная в прогалине почва светлее и суше, рожь на такой даст едва ли сам-два, что подтверждалось прошлогодними отчетами управляющего. Зато для картохи легкая, песчаная и не заболоченная в самый раз.

— Вот эти полосы, — указал я тростью, — под рожь боле не пахать, посеем картофель.

Савельев наклонил голову упрямым бычком и тут же, не поднимая ее, выдал первое возражение:

— Оно конечно, батюшка, да саженицы картофельной откуда взять? Да и соха негожа, земляное яблоко, слыхал, иначе садят.

— Саженицу я из Петербурга привез, а садить не сохой будем, лопатами, в борозду неглубокую, на аршину друг от дружки. Дело нехитрое.

— Оно конечно, — повторил он, и в этом обороте уже угадывался следующий, «да только». — Да только мужикам ведь овес да рожь посеять надо, а тут еще это. Руки не дойдут.

— Дойдут, — я постарался ответить как можно тверже, чтобы голос не выдал раздражения. — Деляна невелика, десятина с небольшим. Пять-шесть мужиков за день управятся.

Савельев помолчал, замял в руке полу кафтана и нашел третью причину:

— А коли не взойдет? Земля-то не пробована под эту овощь. Ну как мужиков зря от дела оторву, а спрос на мне будет.

Внутри закипала знакомая по прежней жизни досада, которую вызывали некоторые подчиненные вежливым бездействием, саботируя любое новое дело. Там я справлялся бюрократически — докладными, копиями переписки, дедлайнами. Здесь докладных не писали.

За нашими эволюциями у полосы наблюдал десяток мужиков и баб — кто вышел в поле проверить землицу, кто просто поглазеть на барина. Ветерок донес обрывки разговора: