Не декабрист (СИ), стр. 15

— Pardon, repetez, je n’ai pas bien saisi.

Точно, он глуховат на левое ухо, этот факт твердо знал весь двор и никогда не обсуждал вслух. Я чуть сместился вправо и повторил последнюю фразу громче, ровным голосом. Государь удовлетворенно кивнул и перевел разговор на прекрасный новый вальс, привезенный из Вены. Через минуту Александр двинулся дальше, оставив после себя легкий запах парфюма и ощущение прошедшей мимо тучи, не разразившаяся дождем.

— Хороший знак, — тихо заметил Паскевич. — Государь не всякого просит повторить, если не расслышал, обычно отходит сразу.

Порадоваться я не успел, из-за плеча донеслась фраза, явно не предназначенная мне, однако сказанная настолько громко, чтобы я ее наверняка расслышал:

— Два чина за полгода службы… Хорошо, видно, умеют некоторые устраиваться.

Кто из трех гвардейцев со скучающими рожами это сказал, я не понял — они спрятали ухмылки за стеклом бокалов. Но я их запомнил, на будущее пригодится знать, кто уже меня невзлюбил, не дожидаясь моих свершений. Зависть рождается быстрее заслуг, это верно что сейчас, что в мой век, что тысячу лет тому назад.

По легкому движению скул Паскевича я понял, что он тоже расслышал, но счел ниже своего достоинства реагировать.

— Идемте, — повлек он меня дальше. — Хочу познакомить вас с Гурьевым, вернее, с человеком из его канцелярии, и еще с одним стариком, который ведает делами в губерниях на юге.

Представление прошло быстро и без лишних слов, как и подобает в свете: обмен именами, пара учтивых фраз о погоде и дороге. Но когда дело дошло до старика, Паскевич между прочим добавил, оправляя обшлаг вицмундира:

— Князь, Петр Акимыч, затевает дело в Екатеринославской губернии, уголь намерен копать. Я тоже участвую, землей.

Старик, до того смотревший на меня с вежливым безразличием, вдруг оживился, и в глазах его мелькнул интерес, который приберегают для людей с капиталом или связями. Разговор о погоде моментально свернул к южному климату, от него на самые благоуспешные уезды, в которых стоит покупать землю. Я сдержанно пообещал непременно обратиться за консультацией, как только дойдет до бумаг, и заметил, что немедленно переменился тон. Теперь со мной говорили не снисходительно, а с расчетом, взвешивая, сколько пользы можно извлечь из моего намерения.

Вот оно, подумал я, вот как это работает здесь, без электронных реестров и кредитных рейтингов! Вес человека определяется парой слов, оброненных вовремя нужным человеком в нужном зале.

Я улыбался не более, чем требовал этикет, кивал в нужных местах, благодарил за внимание, а внутри вел счет: вот старик, чье содействие потребуется, вот офицер с постным лицом, который будет гадить исподтишка при первой возможности… В этом зале, среди свечей и шелка, шла та же игра, что и в любом совете директоров моего прежнего мира, только ставки были выше, а правила — древнее, но никак не менее жесткие.‍

Салон гудел, в боковых комнатах тренькало фортепьяно, лакеи разносили лимонад и шампанское, а к роялю встала голубоглазая девушка с кудряшками на висках, в ампирном платье, не скрывавшем фигуру. Когда она запела, мужчины на секунду замолкли, а веера дам замерли.

Французский романс, безделка, слова я пропустил мимо ушей, слушал голос, как он держится на излете фразы, не дрожит, не срывается — божий дар, такому не выучишься ни в каком пансионе.

— Софья Самойлова, — перехватил мой взгляд Паскевич, — фрейлина при императрице Марии Федоровне. Поет, как слышите, лучше, чем положено по должности.

В моем веке такой голос принес бы контракт с крупным лейблом и толпу поклонников у служебного входа, здесь же он стоил четверти часа вежливого внимания света и десятка комплиментов после.

Когда романс кончился и зал одобрительно похлопал, Паскевич, не теряя времени, подвел меня к роялю:

— Софья Александровна, позвольте представить, Сергей Петрович Трубецкой. Кажется, вы с ним даже в родстве, если я ничего не путаю.

— Четвероюродные, Иван Федорович, — в голубых глазах мелькнула искорка веселья, а румянец проступил заметнее. — если считать честно, а не из вежливости. Матушка моя говорила, у князя Трубецкого столько племянниц, что немудрено запутаться, кто кому кем приходится.

— Тогда простите мне дерзость, кузина, — легко, насколько мог, подхватил я, — родство, может, и дальнее, но я рад случаю его вспомнить.

Дальнее родство избавило разговор от церемонной скованности света, при этом ни к чему не обязывало. Довольный Паскевич отошел к старшим.

— Говорят, князь, вы затеваете нечто на юге, — Софья не стала тратить время на пустую болтовню о погоде. — Уголь, кажется?

— Уголь и руду, если получится свести вместе, В Екатеринославской губернии, и дальше, у Кривого Рога.

— Мои земли как раз там, — качнула она бокалом. — После дядюшки, светлейшего князя Потемкина, мне досталось немало владений в Таврии и Малороссии. Смела, Балаклея…

Вот те на, громадные владения Потемкина принадлежали круглолицей барышне восемнадцати или девятнадцати лет от роду, стоявшей передо мной с лимонадом.

— Балаклея недалеко от тех мест, где мы намерены искать уголь, — заметил я осторожно. — Если дело пойдет, соседство может оказаться полезным для нас обоих.

— Полезным, — иронично прищурилась она, явив ума больше, чем полагалось светской барышне. — Вы, Сергей Петрович, как все мужчины, сразу про выгоду. А вот знаете, сколько с десятины чернозема в тех местах выходит пшеницы, если год не засушливый?

— Признаюсь, нет. Но готов удивиться.

Она засмеялась, коротко и без жеманства, и этот смех понравился мне сильнее, чем романс. Разговор свернул на хозяйство, причем она говорила не как барышня, которую нужно развлекать комплиментами, а как человек со своей головой, знаниями и опытом. Она не отступала, посмеивалась, когда оказывалась права, что случалось чаще, чем можно было ожидать от девицы ее лет.

Покидая вечер и уходя в холодную петербургскую ночь, я вознамерился продолжить знакомство, но тут же одернул себя: дел и без того невпроворот. Барышня с острым языком и потемкинскими землями подождет, хотя где-то под ребрами зрело недовольство таким решением.

Глава 6

В деревню, к тетке, в глушь…

У Паскевича натопили так, что нам пришлось сидеть без сюртуков, в одних рубахах. Свечи оплыли уже на две трети, часы на каминной полке отбили час пополуночи, чай, который подали в десять, давным-давно остыл из-за того, что мы перешли на вино — в нынешних ценах без бутылки не разобраться. И уж в найме специалистов тем более.

— Значит, двадцать два человека, — Иван Федорович штудировал список без имен, с одними профессиями. — Литейщик, механик, химик для сахарного дела, штейгер английский, горняки из Саксонии. Трое наших инвалидов. Для имения с избытком, а для всего замаха негусто.

— Поначалу хватит. Дальше нарастет само, если дело пойдет, — показал я прикидки на будущее.

Паскевич отложил лист и потер переносицу двумя пальцами. Его взгляд живо напомнил взгляд зампреда, когда тому докладывали о сроках.

— Между нами говоря, Государь ныне больше о пророчествах думает, чем о пашне или заводах. Баронесса эта, Крюденер, своими откровениями совсем его околдовала, а за ним и половину двора. Нам это на руку: покуда свет судачит о мистике да спасении души, можно успеть многое, прежде чем наши Зоилы спохватятся.

Собственно, я сам рассчитывал на это окно возможностей, только без уверенности, что Паскевич видит его так же трезво.

— Не затягивайте с имениями, — генерал собрал все мои листы в аккуратную стопку. — Пока двор молится, вы сейте.

— Само собой. Под Тверью своя земля, свои крестьяне, чужие туда не заглядывают. Начну с картофеля, что выписал из Германии, севооборота и оброка по-новому. Коли все заработает, пересчитаю смету и можно будет затеваться с сахаром.

Паскевич слушал, и по лицу его было видно, что его мысли уплывают далеко, наверное, к путешествию с Михаилом Павловичем. Понятно, что ему важен не урожай в Твери, а способен ли я довести дело до существенного результата. Не из каждого кавалера Св.Георгия выходит хороший командир или администратор, знаете ли.