Не декабрист (СИ), стр. 14

«Милостивый государь Лев Иванович, прослышав о трудах ваших на уральских приисках и об искусстве, с коим вы распознаете золотоносные пески там, где прежде их не видели, беру смелость обратиться к вам не как знаток горного дела, каковым не являюсь, но как человек, коему довелось видеть в чужих краях устройства для промывки руды, показавшиеся мне любопытными…»

Перо замерло. Как описать лоток, не выдав, что я знаю об этой приспособе больше, чем случайный наблюдатель. Пишу осторожно, дескать, видел мельком корыто с наклонным дном, из которого поток воды уносит легкую породу, а тяжелую оставляет. Ни-ни про увеличение выхода, ни-ни про грядущий от ковша переворот в золотодобыче. Пусть сам додумает, пусть все считают его изобретением, а меня не примазывают — да возвеличится Россия, да сгинут наши имена.

«…буде сие покажется вам достойным внимания, почту за честь переписку продолжить и, коли Бог даст, содействовать в устройстве дела на новых началах».

Дальше снова все на автомате, не задумываясь — росчерк князя Трубецкого, посыпка песком, просушка чернил, конверт, сургуч, фамильная печатка…

Шхуна поскрипывала набором и такелажем, а я смотрел на маленький пакет, из которого могла проистечь золотая река, способная питать не только мои затеи, но и всю империю. Только написать правильные слова человеку, которого, скорее всего, никогда не увидишь, проще, чем вписаться в петербургское общество. Там меня помнят с детских лет, там каждый взгляд в мою сторону даст рентгену сто очков вперед.

Самое трудное только начинается. И самое интересное.

Паскевич снимал небольшой особняк на Фонтанке, где меня встретили без церемоний. Генеральский денщик принял шубу и форменную шляпу, а затем провел меня в угловой кабинет. Иван Федорович уже стоял в дверях и приветствовал меня рукопожатием, подчеркивая, что видит во мне не праздного гостя, не просителя, а товарища.

Не отпуская руку, генерал оглядел меня с ног до головы долгим, оценивающим взглядом:

— Окрепли, возмужали, Англия и Европы пошли вам на пользу. Или во вред?

— Пользы больше, Иван Федорович. Хоть и укатали Сивку крутые горки.

Вместо того, чтобы устроится за обширным письменным столом красного дерева, он опустился в кресло у камина и показал мне на соседнее. И то — стол занимали ровные стопки папок и бумаг, выстроенные как солдаты на плацу, в таком количестве, что за ними не было видно ни ампирных бронзовых медальонов, ни письменного прибора.

Паскевич свободно положил руку на подлокотник:

— Рассказывайте. Только избавьте меня от восторгов по поводу лондонских мостовых. Каждый, кто вернулся из английского вояжа, считает своим долгом сравнить их с нашими канавами.

— У меня есть нечто лучшее, нежели мостовые.

— Вот как?

Из принесенного с собой портфеля я вытащил несколько раз перерисованные из записной книжки эскизы и наброски расчетов по методу Мак-Адама. Увидев сечения дорожного полотна, генерал притворно застонал, но бумаги взял и принялся вникать. Минут через пять он поднял голову:

— Bon sang! Это действительно настолько дешевле? Отдайте мне эти расчеты, я построю дорогу в имении, щебень и песок там есть.

— Снимите столько копий, сколько вам потребуется, Иван Федорович. Имение это прекрасно, я тоже буду строить дорогу, но мне кажется, это стоит показать Николаю Петровичу Румянцеву, в Управлении сообщениями, а также в Корпусе инженеров путей сообщения.

— Непременно, непременно, — пробормотал Паскевич, снова зарываясь в наброски. Знаете что? Я назначен в следующем году сопровождать великого князя Михаила Павловича в поездке по России и Европе. Полагаю, увидев наши дороги и вот эти расчеты, он станет горячим сторонником метода! Но у вас же есть что-то еще? Выкладывайте, не томите!

— Вы же знаете про сахар из свеклы?

— Вы про завод Мальцова?

— И про него тоже. Мне один умный человек в Англии подсказал заехать на обратном пути в Силезию, под Легниц. Там имение и завод Франца Ашара, который производит такой сахар и при нем практическая школа. Я привез оттуда вот эти брошюрки, а еще договорился, что там примут для обучения людей на наш кошт.

— Второе золотое дно, не так ли?

— Есть и третье.

Выслушав все известия о Причарде, угле, железе, насосах и воздуходувках, генерал выбил пальцами дробь на подлокотнике:

— Хорошо, Сергей Петрович, весьма хорошо. Только вот о чем думаю. Ни одно из этих дел мы сами не вытянем.

— Понимаю, — кивнул я, — без высоких покровителей нам не обойтись.

— Приятно слышать такое от человека ваших лет, — на лице Паскевича мелькнуло нечто, похожее на уважение. — Конечно, Кутайсов и Сухозанет 1-й к двадцати пяти годам были генералами, но большинство из вашего поколения уверено, что мир вращается вокруг их талантов, а всякий прожект немедля воплотится по их слову.

— Думаю, Кутайсов и Сухозанет тоже не просто так в генералах оказались.

— Все так. Нам нужно поскорее, пока я не уехал с великим князем, представить вас ко двору. Государь, конечно, вас помнит, и даже две недели назад спрашивал, где этот поручик, что не боится императора и маршалов, но государь не может вникать во все сам. К тому же, его просто может не оказаться в Петербурге…

Он поднялся к окну, простучал марш пальцами по раме и повернулся обратно ко мне:

— Диспозиция такова. Послезавтра я буду у Карамзина и добуду вам приглашение в его салон. Там же переговорю насчет вечера у графини Лаваль на той неделе.

Я вопросительно поднял бровь — за три года в свете много чего изменилось — и генерал объяснил:

— У нее собирается весь нужный нам свет, бывает император. Введу, представлю, остальное, Сергей Петрович, уже ваше дело.

— Страшновато. А ну как не придусь?

— Вам-то, герою Лейпцига? Да вы посмотрите на себя: знатен, богат, умен, образован, вся грудь в орденах! Так что будьте добры, не оплошайте.

Я поблагодарил, откланялся и, выходя на набережную, понял, что могу считать Паскевича не старшим по званию, а компаньоном. Договор заключили без единой подписи, но в этом веке слово дворянина значило не меньше любой бумаги. Оставалось показать свету того Трубецкого, которого там желали увидеть.

После темной улицы зал у графини Лаваль ослепил свечами так, что глаза заслезились прежде, чем я успел разглядеть лица. Паскевич направлял меня под локоть к тем группкам, с которыми следовало раскланяться сразу же.

— Держитесь прямее, не хромайте, — бормотал он сквозь зубы, кивая кому-то через весь зал. — И не слишком улыбайтесь, могут принять за заискивание.

Лица, мелькавшие передо мной, память именовала сама, без усилия, без той судорожной паузы, что изводила меня первые месяцы после Лейпцига. Вот граф Разумовский, картежник и зануда, вот его племянница, которой нельзя говорить комплименты при муже. Я отвешивал поклоны нужной глубины и длительности, расшаркивался и ловил себя на том, что перестал считать такты полонеза, ноги просто знали рисунок танца. Такое же облегчение, как впервые встать после долгой болезни и не чувствовать головокружения.

Государь появился со стороны главной лестницы внезапно, хоть его и ждали. Александр шел вдоль линии гостей с той легкостью, которую дает полнейшая уверенность, что весь этот паркет и все эти свечи существуют только для одной цели — служить декорацией его прохода. Он остановился напротив меня:

— Ah, Troubetzkoy, — государь улыбался краем узкого рта, разглядывая орден у меня на груди так, будто вспоминал, подписывал ли он сам этот рескрипт. — Je voulais depuis longtemps connaître les details de votre exploit pres de Leipzig.

Ну да, французы побеждены и можно снова вернуться к их языку, оставив родной для нянек и слуг. Я ответил тоже по-французски, коротко, без красот: про дым над полем, про атаку Бенкендорфа, про упорство ладожцев Оржанского. Александр слушал, чуть склонив голову, и вдруг переспросил, нахмурившись: