Не декабрист (СИ), стр. 13

Несколько раз я вспоминал и пересчитывал события «Ста дней» — если Наполеон вошел в Париж 20-го марта, то все должно кончится в начале июля. Следовательно, Ватерлоо должно произойти примерно в середине июня. Но если я ошибся в расчетах, или здесь события пойдут иначе, если битва произойдет не в июне, а, скажем, в августе, то меня ждет не просто бесчестье, а вечный позор с привкусом долговой тюрьмы, а всего вернее — пуля в висок.

В апреле, тихо, через две конторы на Броуд-стрит я продал британских консолей из портфеля графа на тысячу фунтов. Мелкими лотами, в три приема, и каждый раз мне стоило больших усилий унять дрожь в руках. Успокаивало, что деньги мне нужны для свободы маневра и за такую сумму я смогу рассчитаться своим имуществом.

Дальше началась работа, которую никто в 1815 году не умел делать лучше меня — организацию информационной кампании. За шиллинг в неделю белобрысый клерк из Ллойдса приносил мне все, что приходило в их контору с курьерских шлюпов из Остенде, Ньивпорта и Зеебрюгге: когда вышли, что видели, каков ветер в Канале. За те же деньги Уилкс, вечно простуженный газетчик из «Морнинг Кроникл» пересказывал мне содержание завтрашнего номера и, самое главное, не попавшее в него. Таких людей я набрал десяток, вопросов они не задавали — подумаешь, русский офицер на излечении интересуется новостями войны.

В мае, после новостей о том, что армии союзников превосходят все собранные Наполеоном войска в четыре раза, я продал на пике без малого половину облигаций.

Шестнадцатого июня Уилкс прибежал ко мне в своем коричневом сюртуке, от которого разило мокрой псиной:

— Бонапарт в Бельгии!

— Подробнее, друг мой!

Он отдышался, хлопнул полстакана грога и выдал:

— Французы сбили прусские аванпосты и переправились через Самбре у Шарлеруа!

— И что?

Уилкс уставился на меня, как на идиота, но потом сообразил:

— А, вы же не знаете… Это бельгийская граница.

— То есть это война?

— Именно!

Семнадцатого по Сити прокатились слухи — пруссаки разбиты под Линьи, старик Блюхер не то убит, не то в плену, Веллингтон откатывается к Брюсселю, и дорога на Гент открыта. Я выбросил на рынок предпоследнюю четверть портфеля Воронцова. Консоли поползли вниз со страшной силой.

Утром девятнадцатого я приказал сбрасывать бумаги в открытую, демонстративно — русские продают все! Это и обрушило рынок окончательно. Воронцовские тысячи против миллионных лондонских оборотов что слону дробина, паника — вот что позволило сыграть! При панике смотрят на настроения, цифры не замечают. Русские продают не торгуясь, значит, русские что-то знают! Через полчаса продавали все.

Биржа в Кейпел-корте походила на сумасшедший дом, в духоте толкались десятки, если не сотни желающих избавиться от государственных облигаций, мел скрипел по доскам, сток-джобберы орали котировки и срывали голоса.

Тогда я начал покупать. Хардингс пытался меня удержать и, вопреки своему облику, сказал именно то, что должен был сказать честный человек:

— Сэр, это падающий нож, вы рискуете потерять все, я обязан вас предупредить.

— Покупаю. Записывайте.

— Не будь у вас доверенности… — проворчал Хардингс под нос.

Через трех подставных брокеров, ни один из которых не знал о двух других, мелкими пакетами, по шестьдесят с четвертью, по пятьдесят девять с половиной и дальше. Дальше вниз.

Ночью я не спал. Отбился от измучившего меня заботами Митяя и сел у окна, за которым громыхали ломовые телеги и почтовые кареты. Снова перебирал все, что помнил о Ватерлоо. Грязь, рожь в человеческий рост, каре, Ней, успевший Блюхер, опоздавший Груши, «Гвардия умирает, но не сдается»… Если все не так, если там не Ватерлоо, если другой исход… Если, если, если. К четырем утра я уже простился с деньгами и мечтал лишь чтобы кончилась неизвестность.

Депеша Веллингтона прибыла в Лондон под вечер, в карете, украшенной трофейными императорскими орлами. По городу молнией пронеслось — полный разгром, Бонапарт бежал. Утром цифры на досках пошли вверх такой волной, что мел не успевали стирать.

Через три дня я закрыл позиции.

Отчет графу Воронцову я писал тщательно, на хорошей бумаге, аккуратнейшим канцелярским слогом, с приложением выписок по каждой сделке. Вся правда до последнего пенса, включая продажу его бумаг без спроса. Внизу вывел итоговую сумму — капитал его сиятельства вырос вчетверо, с небольшим излишком.

Ответ, написанный рукой самого графа, пришел через три недели:

«Любезный князь, за дерзость вас следовало бы под суд, но сказано, что победителей судить не должно. Посему примите мою благодарность, а поелику сие приращение моих средств есть целиком ваша заслуга, прибыль пополам. Сочтемся в Париже. В.»

Я прочел это дважды, потом сложил письмо и некоторое время сидел неподвижно, слушая, как внизу разносчик кричит про свежую макрель. Пятьдесят пять тысяч фунтов. Почти три миллиона на ассигнации.

Берег за кормой таял медленно, пропадая из вида, как Чеширский кот, по частям. Сначало размыло людей, потом дома, мачты в порту, меловые скалы, наконец все слилось в сизую полоску, и только чайки, не желавшие отставать от шхуны, напоминали о земле. Палуба качалась плавно, Strait of Dover сегодня добр, хотя Англия в его лице могла бы обидеться на добытые не совсем праведным путем чертежи.

Ветер теплый, со смолой и солью, и впервые за год с лишним у меня нет ни единого дела на ближайший час. Можно просто стоять и понимающе переглядываться с Митяем.

Странное чувство. Все прошлые месяцы были сплошным стрессом: выздороветь, не спугнуть лекарей, не вылететь из армии, запомнить, кто есть кто, не перепутать имена, не сболтнуть лишнего слова…

А что еще страннее, перебирая события этих полутора лет, я поймал себя на том, что уже не отделяю управленца XXI века от поручика Сергея Трубецкого. Там, где раньше я четко отделял себя от чужой оболочки, теперь один человек, одна память и одна цель. Детство в Тверском имении встает передо мной столь же ясно, как девяностые, учеба в Вышке и служба в Алабино. Мне уже не приходится контролировать себя каждую секунду, подделывать интонации или почерк, все это стало моим, как бакенбарды, которых я в прежней жизни не носил, и рука поглаживает их совершенно автоматически.

Тогда, в лазарете, я паниковал и опасался, что потеряю себя в этом человеке, а вышло наоборот, словно я нашел недостающую половину. Сергей Петрович Трубецкой больше не легенда прикрытия, теперь это я сам.

Привычка к делу, впрочем, не отпускает, я оставляю метафизику и мысленно перебираю багаж, как торговец перед таможней. Контракты со штейгером, литейщиком, механиком и красильщиком, все подписаны расплывчато, под видом найма управляющих для южных имений, чтобы власти не всполошились раньше времени. Списки кандидатов в ближний круг с псевдонимами, непонятными для посторонних. Чертежи чесалок, насосов и прочей машинерии, от греха спрятанные за обивку дорожных сундуков. Еще глубже — ценные бумаги, которые в полночь, то есть в Петербурге, превратятся не в тыкву, а в живые деньги. Да, в афере пострадали сотни вкладчиков, но они пострадали бы и без меня, просто сейчас выигрыш достался мне. К тому же, люди, способные отдать сотню фунтов за одну облигацию, явно не бедствуют, а составляют ту самую «англичанку», которая вскоре примется гадить.

Кораблик размеренно резал невысокие волны, я спустился в каюту, оставив Митяя и остальных пассажиров толпиться у борта и высматривать берег континента. В каюте тесно, сыровато и можно изгваздаться о просмоленную доску, зато был стол, а слабая качка позволяла писать без опаски наставить клякс или залить лист чернилами.

С чего начать письмо человеку, которого я никогда не видел и о котором вспомнил буквально перед отъездом? Письмо пойдет за тридевять земель, на Урал, где живет и работает Лев Брусницын. Горный мастер, открыватель золотых россыпей, изобретатель промывочного ковша, его трудами Россия к моменту Калифорнийской лихорадки добывала без малого половину мирового золота. Но сейчас он об этом, разумеется, не знает, потому и вываливать сразу все нельзя. Понятно же, что опытный горный мастер не сильно обрадуется письму от неизвестного капитана (да-да, производством меня не обошли), который с ходу начнет учить его добыче!