Не декабрист (СИ), стр. 12

Он кивнул, и мы ударили по рукам.

Мы всего лишь собирались осмотреть крупнейший порт Англии, но возвращение через Бристоль принесло два умопомрачительных бонуса. Когда на подъезде к городу карета выехала из колеи и затряслась по проселку-времянке, я высунулся из окна, чтобы узнать причину.

Причина выглядела как три десятка рабочих, строивших новую дорогу, совсем не так, как я видел в Европе. Ни канавы в сажень глубины, ни тяжелых булыжников в основании, просто снимали дерн и землю на полметра, выравнивали и сыпали мелкий щебень.

— Эй, любезный, стой! — скомандовал Воронцов, мы вылезли наружу и отправились к дорожникам, ступая как цапли, чтобы не изгваздать сапоги.

У повозки с инструментом удрученно кивавшего десятника распекал, не жалея крепких выражений, невысокий седой шотландец. Когда он закончил и повернулся к нам, граф дружески поддел меня:

— Это, часом, не ваш родственник?

И в самом деле, я будто видел свое постаревшее отражение — длинное лицо, длинный нос, те же баки.

— Достопочтенный сэр, — приложил пальцы к шляпе Воронцов, — мы русские путешественники, интересуемся всеми новинками в вашей благословенной стране.

— Инспектор и инженер Бристольской дорожной компании Джон Мак-Адам, — с достоинством поклонился шотландец.

— Почему без камня в основании, сэр? — я постарался выглядеть любопытным дилетантом.

Помогло слабо, Мак-Адам разговорился только после предъявления рекомендательных писем, но тут уж высказал все!

— Камень в основании держит воду, а не дорогу, при старой методе вода сочится вниз, заполняет пустоты между камнями и там зимой замерзает, а весной дорогу пучит.

— А в чем же состоит ваш метод?

— Я придумал укладывать послойно все более мелкие фракции щебня и трамбовать их конным катком.

— А вода?

— Пыль от щебня служит связующим, образуя корку, по которой вода стекает в канавы. А под покрытием остается сухая твердая земля.

Пока он отвечал на вопросы Воронцова, я прошелся вдоль участка, меряя шагами ширину дороги, прикидывая толщину слоев и уклон от центра к краям. Ведь как просто, никаких машин или супер-изобретений, щебня везде полно, дроби до нужного размера, и вот тебе отличная дорога! Я стоял у обочины, зарисовывал в записную книжку профиль и переполнялся детским восторгом: оказывается, все можно делать гораздо проще, чем представлялось! Весь секрет можно было написать на одном листке бумаги. Для России, где распутица съедала полгода и топила в грязи по ступицу обозы с солдатским хлебом, этот рецепт стоил пионерной бригады, нет, дивизии!

Вернувшись в карету, мы возбужденно обсуждали перспективы в стиле «шоссе Россию там и тут, соединясь, пересекут». Попутно я, кажется, стал автором бессмертного афоризма «в России две беды — дураки и дороги», брякнув его на полном автомате, отчего Воронцов полчаса хохотал и утирал слезы. По мере прикидок уперлись в еще одну вечную проблему — деньги.

— У нас, князь, нет дешевого кредита, чтобы затевать такие прожекты.

— У нас есть громадные состояния, — испытующе посмотрел я на него.

— Верно, но большинство их владельцев озабочены отнюдь не строительством дорог. У нас сидят на деньгах и боятся пустить их в дело. А здесь, — он с печалью поглядел в окно кареты на улицы Бристоля, — деньги работают с утра до вечера. Вы слашали про The Stock Exchange?

— Нет, откуда же…

— Это новая Лондонская биржа, где торгуют углем, хлопком, зерном, железом, сукном и бог весть чем еще.

Мурашки побежали по спине — биржа! Та самая, где по легенде Натан Ротшильд сделал состояние, запустив известие о «победе» Наполеона на Ватерлоо. А у нас как раз 1815 год!

Воронцов рассказывал о бирже долго, наконец, я решился и осторожно начал:

— Мне в Париже говорили, что превратности военных действий ужасно раскачивают биржу и что ловкие люди делают на этих качелях состояние.

— Это так, — снисходительно кивнул граф, — но война закончена, мой молодой друг.

— Я ни за что не поверю, что Бонапарт смирился! Полагаю, он нас еще удивит.

— Интересно бы взглянуть на это. И особенно на то, как поменяется стоимость долговых облигаций английского казначейства.

— Ну, тут и гадать нечего: будет падать, ежели англичане проигрывают, и расти, ежели выигрывают.

Воронцов пристально посмотрел на меня, но ничего не сказал.

В Лондоне ко мне приехал Джон Причард, торговаться о контракте, и мне пришлось отнять у него конфетку. Он предполагал договариваться с русским барином, для которого деньги — парадный мундир, долг чести и подобная мишура, а столкнулся с опытным управленцем, вникающим в каждую статью расходов. Жалованье, подъемные, жилье, перевоз семьи, оговорки на случай войны или мора — предварительный договор обрастал пунктами.

— Год вам на сборы, — наконец, дело дошло до сроков. — К следующей весне жду вас в Петербурге, и отправлю оттуда в степь.

— Степь без угля мне не интересна, сэр, — он впервые суховато усмехнулся. — Если там есть уголь, то по рукам.

А вот с оборудованием пока беда. Уйма ограничений и требований прямо подталкивали меня к вывозу контрабандой, но я пока решил не рисковать. Вечером, подсчитав грядущие расходы, я понял, что надо резать смету — сумма в записной книжке распухла настолько, что мне стало смешно и грустно одновременно. Столько капитала у меня не было и не могло быть, даже если бы я пустил в дело все свое состояние.

Две трети проектов накрылись бы медным тазом, но в марте Наполеон с громом и треском вернулся в Париж. Как только пришло известие о высадке «корсиканского чудовища», меня срочно вызвал Воронцов, он занимал тот же лондонский особняк, в котором некогда провел годы юности.

— Ну вот вам и превратности, Михаил Семенович. Сейчас все в панике, но Бонапарта побьют, не сомневаюсь — сил у него мало, многие отшатнулись.

— Да, князь, вы были правы. Ну что же, я выезжаю к армии, мое место сегодня там.

— Я с вами!

— Нет-нет-нет, у вас отпуск. Я же вижу, как вы временами прихрамываете. К тому же, у меня к вам серьезное дело.

Маленькое, но очень ответственное поручение стоило пятьдесят тысяч облигациями британского казначейства. Я прикинул курс и с трудом сглотнул: сто-сто двадцать рублей за фунт стерлингов. Пять миллионов рублей!

Воронцов подал мне две бумаги — доверенность на управление облигациями, где стояли моя фамилия и его подпись, и обязательства по управлению, которые подписал я. Ограничения можно будет негласно обойти, у меня в голове уже раскручивался план колоссальной махинации.

Ну что же, если история про Ротшильда — легенда, то про меня будет правда.

Глава 5

К родным осинам

Если чертежи станков я держал в специально купленном саквояже, счета от портного и прачки раскидывал где ни попадя, то доверенность Воронцова всегда носил с собой. Как всякий «мировой центр финансов и промышленности» Лондон притягивал уймы лихих людишек и ради такой опаски я заказал себе оружие. Трость с клинком мне изготовили почти мгновенно, а вот с пистолетом пришлось повозиться. Наконец, Хардингс, биржевой брокер с потными руками и бегающими глазками, подсказал мне:

— На Нью-Бонд недавно открылась мастерская некоего Уильяма Ричардса, у него оружейное дело в Бирмингеме. Друзья говорили, что его ружья недурны.

Уильям выслушал мои сумбурные пожелания, покрутил каракули, на которых я попытался изобразить потребное, кивнул и через неделю выдал просимое — карманный двуствольный пистолетик с капсюльным замком.

Вооружившись до зубов, я отправился нарезать круги по Лондону, знакомиться с маклерами, клерками, брокерами, копиистами, газетчиками и решать, кого из них можно привлечь к грядущей афере. Но для вербовки требовались деньги, и это означало, что мне придется, как это называется, «превысить полномочия по доверительному управлению». В мое время за такое сажали, а здесь, подозреваю, стрелялись.