Не декабрист (СИ), стр. 11

Став богаче еще на одно рекомендательное письмо, я искренне поблагодарил мистера Хиберта и в тот же вечер нанял место в почтовом дилижансе на север. Пока дошел до квартиры, покашливал от едкого смога и радовался узнаванию: настоящие дела здесь, как везде, делаются через личные рукопожатия. Что ж, через три дня я буду в Манчестере и получу первый шанс увидеть то, ради чего я притащился через этот скверный пролив.‍

Гудит как улей родной завод — фабрика мистера Эштона, растревоженный улей из красного кирпича в три этажа, пыхал дымом из труб, словно живой. Сам хозяин в клетчатых штанах, с объемным брюхом и красной рожей, обрамленной рыжими бакенбардами, выглядел, как карикатура на Джона Буля.

— Хиберт? Этот прохиндей еще жив, ха-ха? — он не переставал отпускать шуточки все время, пока читал письмо компаньона и сделался серьезен, только когда увидел рекомендацию из секретариата регента.

— Даже так, мой дорогой сэр? Ну что же… Эй, Пирсон!

На зов вкатилась тощая версия Джона Буля и почтительно уставилась на Эштона.

— Проведи его высочество по фабрике.

— Полчаса, как обычно?

— Час.

Пирсон изобразил удивление, но промолчал. Всю экскурсию он соблюдал сдержанную вежливость, которая однозначно давала понять, что мне не то чтобы рады, но готовы некоторое время терпеть.

Жужжание тысяч веретен сливалось в однообразный гул, в котором голос тонул щепкой в водовороте, нам пришлось изъясняться жестами. Пар клубился под потолочными балками, оседая каплями на кирпичных колоннах, ниже плавала и лезла в нос плотная взвесь хлопковой пыли, заставляя чихать и отплевываться. Три длинных ряда машин, к каждой тянулись десятки тонких нитей, они наматывались на шпули с такой скоростью, что глаз видел только размытый контур веретена.

Посреди этого шума я попытался осмыслить масштаб. В Ярославской губернии у отца полотняная мануфактура — двести душ, бабы прядут вручную на самопрялках с утра до ночи, выход — полотно на солдатское исподнее, скверное, но свое.

Здесь, в этом улье, не меньше сотни машин, на каждую по одному работнику, в основном, мальчишки и девчонки лет до тринадцати-четырнадцати, связывающие оборванные нити ловкими пальцами. Прикинул, сколько прях заменяет одна машина, и цифра меня испугала: полсотни, а то и больше. То есть зал на сотню работников по выработке равнялся всем крепостным Трубецких, если их посадить за прялки. Все равно что трактор против сохи — просто другая эпоха.

Пирсон провел меня по цехам, повышая голос до крика, а пояснения бубнил в конторе, за плотно закрытой дверью, отсекавшей шум.

— Кардочесальных барабанов семнадцать штук, мюль-дженни сорок две, ватермашин девяносто.

— Мистер Пирсон, а можно ли пообщаться с мастерами?

— Это уже дела мистера Эштона, сэр, на такое я не уполномочен.

— А можно ли выписать такие машины в Россию?

Он посмотрел на меня оценивающим взглядом и ответил с уклончивой любезностью:

— Боюсь, это весьма сложно, сэр. Парламент на этот счет строг, а мистер Эштон человек законопослушный.

Ну что же, раз станок купить и вывезти с ходу не получится, придется все самому. Нарисовать чертеж по памяти я смогу, нужно только смотреть внимательно. Я принялся черкать карандашиком в серебряной оправе в записную книжку: хлопок чешут, вытягивают в ровницу, ее прядут на мюль-машине, нить наматывают, ткут на станке с челноком. Пять или шесть узлов цепи, и если удастся вывезти людей, знающих по одному узлу, цепь можно будет собрать заново, из русского железа и русскими руками.

Но собрать мало, многого надо избежать. Работных домов, куда заталкивали бедняков, как в тюрьму, трудится за ночлег и еду. 18-часового рабочего дня, детского труда, истощения и болезней. Богатство Англии встало не только на грабеже колоний, но и на дикой, безудержной эксплуатации своих же соотечественников такого размаха, который попросту невозможен сейчас в России. Если здесь луддиты жгут фабрики и ломают станки, то дома меня за такие фокусы прирежут или спалят вместе с усадьбой.

И будут, что характерно, правы.

В Уэльс я попал только к весне — вызвали обратно в Лондон, таскаться с остальными офицерами по арсеналам, где ружья кирпичом не чистят. Но это имело и положительные стороны, поскольку с нами ездил сам полумилорд-полукупец Воронцов, красавец генерал-лейтенант тридцати трех лет от роду.

— Вы, князь, намерены осматривать шахты? С чего вдруг такая блажь? — поинтересовался он как-то за завтраком.

— Вовсе нет, Михаил Семенович, не блажь. На юге России есть каменный уголь, он может стать опорой нашей промышленности. А тот, кто первым начнет разработки…

— Молчите, я понял, мы поедем вместе.

Кто бы возражал — в графской карете оно и дешевле, и удобней, к тому же, Воронцов до двадцати лет жил в Англии и знал тут все обычаи и порядки.

— Не откажите в ответе, граф, а в чем ваш интерес?

— Наступает мир, в такое время пребывание в армии утомляет, а я ищу принести пользу государству.

Мы говорили почти всю поездку — граф умел тратить с умом, более того, он прекрасно сознавал, что труд крепостных мало эффективен.

— Юг наш богатейший по возможностям край, — прощупывал я графа, — беда лишь в малости населения.

— Это просто, — отмахнулся Воронцов. — Отец мой скупает имения на юге, для переселения достаточно дать крестьянам вольную и подъемные, вот и все.

Конечно, просто, при таких-то средствах.

На шахтах нас встретил управляющий, человек степенный и мыкавшийся от скуки в этом глухом углу, на что намекал сизый нос с прожилками. Он обрадовался развлечению в нашем лице и бодро таскал нас от конюшен с рудничными пони до надшахтных сараев, где угрюмо пыхтел облепленный угольной пылью паровой насос.

— Безмозглая гора чугуна, работающая лучше людей, — поежился Воронцов, — Жутковато выглядит, князь.

— Согласен, но без насосов глубже десяти сажен не уйти.

Вниз нас не пустили — управляющий встал насмерть, но я отлично понимал, что ему совсем не нужны несчастные случаи с заезжими графами и принцами. Зато он вызвал и представил нам Джона Причарда, знающего в шахте каждую подпорку. Шотландец с упрямым лицом, кривыми ногами и валлийской фамилией смотрел прямо, не по-лакейски.

— Инженер? — английский мой не без влияния Воронцова пришел в форму, понятную местным.

— Штейгер, сэр. Здесь не инженеры нужны, а те, кто знает, где порода рухнет.

Говорил он с акцентом, глотая окончания, но по делу, подбирая слова попроще, и это подкупало больше всякой учтивости.

— Видите трубу? Тянет дурной воздух наружу. Иначе через час все в забое как сонные мухи, а через два — мертвые.

Он помолчал, но все-таки закончил:

— Полгода назад, на соседней шахте, не почистили трубу вовремя. Двенадцать человек.

Мы проговорили около часа — о глубине забоев, о способах крепления кровли, о том, как по звуку кирки отличить крепкий пласт от того, что вот-вот обрушится. Роубалк не хвастался познаниями, не щеголял словами, он рассказывал спокойно, как о погоде, и я отчетливо понял: вот человек, которого я искал.

— Вы ведь служите по найму?

— Как отец и дед, сэр.

— А открыть собственное дело?

Он усмехнулся, коротко и невесело:

— У нас земля вся расписана по старым хартиям, сэр. Чтобы открыть свою жилу, нужны деньги да родство с лордами.

— У нас есть и то, и другое, — и я осторожно рассказал о южных степях, где под черноземом лежит уголь, о потребности в специалистах, о двойном жаловании, о прочих условиях, которые можно получить…

— Россия, — попробовал он имя на вкус. — Говорят, там медведи по улицам ходят и зима десять месяцев.

— На юге всего пять и медведей нет, они в Сибири. Но если пожелаете, привезем.

Он коротко хмыкнул, оценив шутку:

— У меня жена, сэр. Двое детей. Без контракта не рискну.

— Разумно, — кивнул я, чувствуя, как внутри разливается азартное удовлетворение, как после удачной сделки. — Бумагу составим, прежде чем я отплыву назад.